Никаких обещаний

Продолжая улыбаться, Чарли взглянул на дверь квартиры Эрика.
— О, с удовольствием послушаю.
Спускаясь по лестнице, Чарли что-то насвистывал, и Эрику показалось, что он что-то замышляет. Любопытство Эрика росло по мере того, как он приближался к своей квартире: дверь была приоткрыта, из магнитофона лились звуки арфы-кото.
Осторожно он шагнул в свою квартиру и остановился, как вкопанный. Сгорбившись, упершись локтями в колени и обхватив голову руками, на его кушетке сидела Эшли. Волосы были спутаны, некоторые пряди еще держались заколкой, но остальные были рассыпаны и ниспадали на лицо, почти совершенно его скрывая.
Красный цвет ее костюма контрастировал с черной кожей кушетки, и Эрик невольно вспомнил ту ночь, когда она надела этот костюм к ужину, и вспомнил, как он… снял с нее этот костюм. Эрик тихо закрыл за собой дверь, щелчок был едва слышен.
Тем не менее Эшли услышала. Выпрямившись, она повернулась в его сторону:
— Чарли, я думала, ты… — ее фраза оборвалась на полуслове, она поднялась, вскрикнув: — Эрик! Что с тобой? Я… мы…
Он отшвырнул от себя сумку, она бежала к нему по комнате, их руки встретились для объятия. Два с половиной месяца они жили телефонными звонками и воспоминаниями. Держать Эшли в объятиях, чувствовать ее нежность и теплоту было высшим наслаждением. Он не знал, как и почему она оказалась в его квартире, но был рад ее видеть.
— О, Эрик! — воскликнула Эшли, прижимая его к себе, и вдруг отвела от него руки и слегка подалась назад, лицо приняло озабоченное выражение, и она оглядела его с головы до ног, — С тобой все в порядке? Ты не ранен?
— Все хорошо, — усмехнулся он. — Было холодно, но не опасно.
— Ты хочешь сказать, огнестрельное оружие, как и холодное, не представляет для тебя опасности? — горько сыронизировала Эшли, интонация ее голоса стала задиристой.
— Мы не брали с собой никакого оружия, ни огнестрельного, ни холодного. Это был обычный выезд за город с палатками.
— С палатками? — Эшли нахмурилась.
— В Брейлинг. Один из учеников, мой друг Джон Рейберн, много рассказывал о красоте тех мест, и вот мы взяли и, долго не раздумывая, решили съездить в Брейлинг. Ну как?
— Ну как? — переспросила она и рассмеялась тяжело и натянуто. — Я скажу тебе, как. Последние восемь, нет, девять часов я провела в тревоге, беспокоясь, что ты валяешься где-нибудь раненный, умирая. Я почти довела себя до истерики, обзванивая все больницы Анн-Арбора, и Чарли у себя дома сейчас ищет детройтский телефонный справочник, мы собирались звонить в больницы Детройта. И вот приходишь ты и заявляешь, что все это время развлекался за городом на пикнике.
— Но с чего ты взяла, что я ранен и умираю? — ему показалось, он пропустил в ее словах какую-то важную деталь.
Эшли вернулась к кушетке, взяла с одной из подушек газету, помахала ею в воздухе и протянула ему:
— Вот почему!
Крупными черными буквами на газетной странице выделялся заголовок «Операция полиции закончилась перестрелкой». Взяв газету, Эрик пробежал глазами статью, ухватив самое главное.
— Ты думала, я принимал участие? — спросил он, возвращая газету.
— Да. А что еще я могла подумать? Лейтенант Пиз звонит тебе ночью, из темноты возникает загадочная фигура ниндзя, и рвется паутина наркомафии. Если помнишь, это произошло сразу же после моего переезда в Чикаго… и после того ночного звонка лейтенанта! Ты, конечно, скажешь, что все это не опасно, но я-то прекрасно знаю цену подобным словам: тот факт, что ты ниндзя, вовсе не делает тебя неуязвимым или бессмертным. Ты мог оказаться и среди убитых.
— Только в том случае, если бы принимал участие в этой операции.
— Но ты, разумеется, ездил на пикник! Не так ли? — она подозрительно сверлила его взглядом, затем Эшли покачала головой. — Я чуть с ума не сошла из-за тебя, ты понимаешь это, Эрик Ньюмен? Сойти с ума! — Эшли попыталась привести в порядок свои волосы, но зацепилась за заколку и с внезапным раздражением стала вынимать из волос все оставшиеся заколки. — Ты знаешь, что я сделала, как только приехала в Анн-Арбор? Я позвонила лейтенанту Пизу, чтобы справиться о тебе. Ты не догадываешься, что мне ответил тот парень, что поднял трубку? Он сказал: «Я никогда не слышал этого имени — лейтенант Пиз». Вот что он сказал!
  
— Тебе, видимо, попался какой-то новичок. У них в последнее время много перемен.
— Хорошо, и что же случилось с Пизом?
— Стив с женой и двумя детьми переехали в Коннектикут первого февраля этого года. Его тесть серьезно болен, им необходимо быть рядом.
— И с кем же ты сейчас работаешь?
— Ни с кем, — он улыбнулся. — Эшли, я ведь, и в самом деле, не делаю того, что я не делаю.
Несколько мгновений она молча рассматривала Эрика. Повернувшись, Эшли пошла к кушетке, бросила газету на кофейный столик и села на одну из кожаных подушек.
— Итак, я сходила с ума безо всякой причины, — ее плечи внезапно поникли, она покачала головой. — Ну и денек!
— Но что с тобою случилось? — Эрик заметил, конечно, что на ее жакете оторван карман и отсутствует пуговица.
Возможно, ему и польстила бы мысль, что, думая о его судьбе, она в отчаянии рвала на себе одежду, но он понимал, что это маловероятно.
Эшли оглянулась:
— Что случилось? В течение последних двадцати четырех часов я поругалась с отцом, а приехав домой, обнаружила в своей постели совершенно незнакомую мне парочку, они самым наглым образом занимались любовью в моей постели, и я поняла, что ненавижу Чикаго. Затем после звонка Чарли мне в голову взбрела мысль, что ты убит, и в довершение всего меня попытались изнасиловать.
— Изнасиловать?
Она махнула рукой, словно для того, чтобы стереть озабоченность с его лица.
— Ерунда! Единственное, что я хотела, так это как можно скорее приехать сюда и узнать, где ты, а в полиции мне продолжали непрерывно задавать один и тот же идиотский вопрос, снова и снова.
— Тебя пытались изнасиловать, — повторял он, но Эшли не обращала на него никакого внимания.
Страшная тяжесть свалилась у нее с души, когда она увидела, что Эрик жив и здоров. Теперь другой основополагающий вопрос приобретал первостепенную важность: как она распорядится с этих пор своей жизнью?
— Ты хочешь знать, о чем мы спорили с отцом? — спросила Эшли.
— Я хочу знать, что ты имела в виду, когда говорила, что тебя пытались изнасиловать, — сказал он, направляясь к кушетке.
Легким пожатием плеч она снова отмахнулась от его озабоченности.
— Какой-то парень схватил меня, но мне удалось вырваться. Вот и все, что я имела в виду. А с отцом мы спорили о цели в жизни и человеческой несостоятельности, глупых обещаниях и чувстве вины. И знаешь, что он мне сказал? Он сказал, что я дура, если поехала в Чикаго лишь потому, что полагала, это сделает его несколько счастливее. И вот я работаю, как лошадь, чтобы хоть немного скрасить ему жизнь и восполнить то, что я у него отняла, а он мне заявляет, что не стал бы никогда этого делать, окажись он на моем месте. Отец сказал, что моя жизнь и работа в Чикаго не имеют для него никакого значения, он всегда поддерживал во мне стремление к переезду в этот город только потому, что не знал, о чем еще со мной можно говорить. И я думаю, он прав. Когда я сказала ему, что Чикаго — не такое уж приятное место для жизни и работы, он рассердился, и мы, в самом деле, не смогли больше отыскать ни одной общей темы для разговора.
— И ты знаешь, в чем истина? — спросила она и, не дождавшись ответа, продолжила: — Истина в том, что я ненавижу Чикаго и ненавижу свою работу в Штедфельда, все эти мелкие интриги и подсиживания. Я была очень счастлива здесь, — сказала она, — в Анн-Арборе. Здесь, в этом доме. Здесь, где люди не безразличны друг к другу. А как ты отнесешься к тому, что я возвращусь в Анн-Арбор?
— И выйдешь за меня замуж?
— Конечно.
— Конечно, — повторил он, широко улыбнулся и привлек Эшли к себе.
Его поцелуй вобрал ее всю, без остатка, в ласках Эрика сияла бесконечность страсти, и в его объятиях она, наконец, поняла, насколько одинока была в последние два с половиной месяца, как сильно ей не хватало Эрика. Обняв его, она отдалась глубочайшему наслаждению.