За магнитной стеной, или Сновидения Варежкина
-Ничего, ничего. Заходи. Это мой знакомый художник. Подарок принес картину. - И на ухо добавила: - Какая-то ерунда, но не удобно отказываться.
- Ну, здравствуйте. - Любаша, не скрывая любопытства, зашла в комнату. - Давайте знакомиться. Страсть как обожаю людей творческих, не от мира сего. - Любаша весело улыбнулась и протянула Савелию жаркую ладонь. Люба, можно и просто - Любаша, - она звонко рассмеялась.
Принялись чаевничать.
- Каринушка, как наши делишки? А вы, товарищ художник, не стесняйтесь, пейте, пейте чаек, мы немного посплетничаем с Кариночкой, - тараторила Любаша, добавляя Савелию горячего чаю, - хотя она и не любит пустяковых разговорчиков, но страсть как хочется почесать языком. Каринушка, что-то ты нос сегодня повесила. И молчаливая на редкость. А... понимаю. Но я только на минутку.
- Любаша, перестань, Просто маленькие неприятности на работе.
- А у тебя что-то изменилось... Ну, конечно, цветы! Как же я сразу не приметила! Их бы в вазу. Туда, где... - Любаша осеклась, - а где фотография? Ты что, уже разлюбила своего хорошенького племянника?
- Решила протереть стекло, да и забыла повесить, - ответила Карина и опустила глаза.
- Бог ты мой, а это что за штуковина? - Любаша указала пальчиком на стоявшую возле этажерки картину. - Это и есть подарок? Симпатичненько, И никак Гулена наша нарисована?
Гулена, услышав свое имя, стала расфуфыриваться, обводить всех загадочным взглядом, выгибать спину, а затем, помпезно подняв хвост, продефилировала к этажерке, но вдруг ошалело замяукала, отскочила от картины и без проволочек забралась под диван. Любаша прыснула.
- Даже кошка испугалась такого нагромождения, - промолвила Карина. Кис-кис, Гулена, иди ко мне.
Через минуту из-под дивана сверкнули зеленые очи.
Но дальше дело не продвинулось. Никакие уговоры не заставили Гулену покинуть свое убежище.
Савелий почувствовал неловкость и решил, что пора и честь знать.
- Спасибо за чай, за угощение. Я, пожалуй, пойду.
- И не вздумайте. Вы не только хозяйку, но и меня обидите. Расскажите-ка лучше о своей картине. Вразумите нас, женщин. Ну, например, что это за волосы позади воображаемого дома? - полюбопытствовала Любаша.
- Это... это ветер...
- А что там за голубые пятна внизу?
- Возле дома сирень растет. Вот она и расцвела.
- Это зимой-то?!
- При чем тут зима. - Варежкин пожал плечами. - Просто от комнаты, исходит потаенное тепло, Сирень и расцвела.
- Ну что ж, вполне доходчиво, -- задумчиво произнесла Любаша. - Но почему же вы не нарисовали Карину? - с укоризной спросила Любаша и игриво обняла Сухареву. - Пускай бы она держала Гулену но коленях и они вместе смотрели бы на звезды, Варежпн поморщился.
- Здесь все - Карина. Она и то, что ее окружает, - неразрывно. Варежкин непроизвольно сцепил пальцы рук. - Как бы вам объяснить?
- Ты все хорошо объяснил, - сухо сказала Карина, - но я все равно ничего не пойму... Ты просто фантазер, Савелий. Почему бы тебе не писать то, что видят остальные? Вот чай - он и есть чай, нельзя же его изображать, допустим, простоквашей, - начала излагать свои мысли Сухарева, - Но я вижу именно так. Так мне подсказывает сердце, фантазия. Все предметы движутся, перемещаются, разговаривают друг с другом, ссорятся. Они - живые. У них свои радости и печали, свои заботы, свои неурядицы. Я вижу, что чашка готова лопнуть от злости, когда вливают в нее кипяток. Я вижу, как вазе хочется треснуть, рассыпаться, чтобы дать волю хотя бы этим сосновым веткам, как хочется ей лишиться дна, чтобы они проросли, пустили корни. И веткам неудобно в ней, они окольцованы, им хочется туда - на мороз, чтобы искриться, насыщать воздух своим дыханием. Мне видится...
- Савелий, остановись, а то и мы привидимся тебе невесть чем, прервала его Карина.
- Но мне кажется...
- А мне ничего не кажется, - уже зло оборвала его Сухарева. - Спасибо за подарок. Я ценю твой труд, но не приемлю. Достаточно с меня видений и фантазий. Понятно? Достаточно! Я сыта ими по горло!
- Каринушка, ты становишься жуткой злюкой. Ну, размечтался человек, ну, он так видит, ну и что? - вмешалась Любаша.
- Гулена и та не выдержала этих видений. Вон, под диван залезла. А я человек. Что мне прикажешь делать? Что? Я спрашиваю? - Карина все больше и больше распалялась.
- Вот что, милочка, возьми-ка себя в руки и перестань напускать на себя истерику! - одернула ее Любаша.
Варежкин уже проклинал себя за то, что не в меру разговорился, Но в то же время в кладовых подсознания вертелась, не давала покоя мысль: почему так нервна Карина?
Что ее раздражает, мучает? Тогда - цветы... Сейчас...
Неужели какая-то картинка смогла ее вывести из себя?
Впрочем, и с кошкой что-то неладное творится, точно картина источает какой-то эфирный яд, точно токи какие-то излучает. Но ведь с Любашей ничего не случилось. Хотя что с ней стрясется, с такой пышечкой-веселушечкой? Нет, надо что-то придумать. Но что? Выбросить?!
- Не будем ссориться из-за чепухи, из-за картинки какой-то, - Савелий быстро встал. - Чушь все это.
Варежкин схватил картину, резко открыл балкон и на глазах опешивших женщин вышвырнул ее. Любаша бросилась к балкону, но ее остановил протяжный стон Карины. Она обернулась и увидела, как Сухарева медленно сползает со стула. Савелий и Любаша кинулись на помощь.
- Воды, быстрее воды! - выпалила Любаша.
Савелий метнулся на кухню и, расплескивая воду, поднес стакан к губам Карины.
- Что-то нервы у нее сдают в последнее время. Совсем полоумная стала, - проговорила Любаша. - Не знаю, что и делать. Я и так и этак, ничего не помогает, точно нечистый дух вселился в нее.
Карина понемногу приходила в себя.
- Уходи. -Немедленно... Я не могу тебя видеть, ты слышишь?!
Если в первое время Карина была необходима Савелию как воздух, как глоток чистой, колодезной воды, то последняя встреча не то чтобы его омрачала, сделала ее образ менее притягательным, но что-то разрушила в его сознании, остудила огненную иглу, которая вонзилась в самую сердцевину его сущности, и постепенно клубящийся свет, которым он жил, стал гаснуть, и спокойное, холодноватое мерцание наполнило его плоть. Но одновременно и Карина стала приобретать очертания зыбкие, полуреальные и лишь изредка вспыхивали искорки ее ореола, и тогда Варежкин ощущал беспокойство, перекладывал вещи с места на место, словно стараясь себя и весь окружающий его мир привести в согласие, окунуться хотя бы на время в гармонию и плыть по ее спокойным волнам, по безмятежным холмам воспоминаний, забыв, что существует время, квадратные метры его каморки и тот изнурительный взрыв, имя которому - Карина.
Наступила весна и можно бы дать ее приметы в виде давно прокисших ручьев, обрюзгшего снега и рыхлого и сероватого озерного льда. .Можно бы упомянуть и о потревоженных лесных чащобах, но каморка не выезжала на своих скрипучих половицах туда, где воздух, пронизанный переменным стоком, окатывал мурашками спину, грудь и виски.
Варежкин просто отворил окно, чтобы дать сквозняку по-молодецки пройтись по всем затхлым уголкам и навести праздничный беспорядок в притихшем жилище. И сквозняк ворвался, словно почуяв добычу, и с маху принялся за работу. Савелий закрыл глаза и подставил лицо под ослепительный, напористый душ, в котором все перемешалось; отрывочные голоса жильцов, воробьиный галдеж, солнечные соринки и запах отсыревших досок. Кровь опрометчиво запульсировала в капиллярах и венах, но звон стекла, словно кто-то без оглядки рванул оконные рамы, стряхнул с Варежкина мощное оцепенение.
Савелий обернулся - и не поверил своим глазам: в дверном проему стояла Карина в легком красном плащике и ее волосы путались и развевались на сквозняке.
- Закрой окно, - спокойно сказала Карина.
Савелий растерялся, но окно закрыл.
- Я... я очень рад. Какими судьбами?
- Не выдержала я, Савелий, вот и пришла, - сказала Карина, закрывая дверь.