За магнитной стеной, или Сновидения Варежкина
- От... куда знаю... - не сводя глаз с Карины, почти по слогам произнес Варежкин, - Видел... Его портрет... Он там висел на стене.
- Где там? - Сухарева невольно подалась вперед.
- За Стеной. Да, за Магнитной Стеной. Ночью. Еще падал снег, но потом прекратился...
- Какая стена? Какой снег? - Невнятица, которую нес Варежкин, явно раздражала Карину. - Вы можете объяснить толком?
- Эта картина... Я увидел ее во сне, даже не во сне. Это был не сон, а нечто иное. Я могу все рассказать. Рассказать с самого начала.
Карина оглянулась. В зал вошли несколько человек.
- Хорошо. Но только не здесь. Вот мой телефон, - Сухарева вынула из сумочки блокнот и быстро записала номер. - Непременно позвоните.
Варежкин взял листок и нерешительно удалился, а Карина посмотрела ему вслед, на его налепьГй, мешковато сидящий пиджак, на брюки, не помнящие утюга, на его стоптанные башмаки, и снова вцепилась глазами в картину, точнее в ее правый верхний угол.
4
Надвигался Новый год, и вскоре Савелия попросили освободить помещение, Передрягин и тут пришел на выручку. Он выхлопотал на предприятии грузовик, помог справиться с картинами и долго тряс руку, желая житейских благ и творческих радостей, а когда вернулся в зал, то чуть было не прослезился при виде голых и осиротевших стен, а Варежкин тем временем ехал домой в продуваемом ветрами пальтеце, охраняя в кузове свои сокровища.
Мелькали степенные строения, толкались прохожие, поблескивали витрины магазинов, пока не пошел знакомый район, где людей поменьше, улицы, поуже, дома пониже да и воздух попроще.
К встрече Нового года Савелий почти не готовился.
Купил маленькую елку (большая и в дверь не пролезет и согнется в три погибели, упершись в невысокий потолок), какие-то пестрые и веселые игрушки, и вся недолга. Когда куранты пробили двенадцать, Варежкин поднял стограммовик, наполненный напитком огненным и серьезным, чокнулся с приготовленным накануне белым холстом, натянутым на подрамник, пожелал ему и себе здравствовать, хлопнул содержимое и занюхал корочкой черного хлеба, тщательно натертой чесноком.
Нутро быстро согревалось, в голове вспыхивали фантасмагории. Варежкин подошел к окну и увидел младенца, который с удивлением смотрел на него и пересыпал тоненькой струйкой из одной ладошки в другую золотистый и колючий песок.
Проходили дни, заваленные делами, суматохой, будничными невзгодами и нервотрепкой.
Недавно Савелий побывал у Сухаревой и теперь он то неподвижно лежал на промятой кушетке и, уставясь в потолок, выкуривал одну сигарету за другой, то вскакивал и нервно ходил взад и вперед, то снова ложился, вскакивал и подходил к окну, выходящему во двор, и как очумелый подолгу стоял возле него, словно пытаясь что-то вспомнить, что-то высмотреть в темных досках полуразвалившегося сарая.
- Неужели мне все померещилось? Какая-то фатальная ошибка, галлюцинация, астральный бред.
Самые невероятные догадки и предположения метались в воспаленных клетках мозга, не давали успокоиться, забыться, взять себя в руки. К тому же постоянно мозолили глаза отрешенно лежащие кисти и разбросанные как попало тюбики с красками. Савелий не выдержал и накрыл их газетой, а на недавно начатую картину набросил лохмотья - все, что осталось от его некогда любимой рубашки в горошек.
- Какая-то чертовщина! - Савелий плюхнулся на кушетку, повернулся к стене и в который раз стал лихорадочно прокручивать встречу с Кариной.
В тот день он тщательно отпарил брюки, приобрел в комиссионке недорогой пиджачишко, сходил в парикмахерскую, после чего, посмотрев на себя в зеркало, сказал: хорошо. И было утро, и был вечер; день шестой суббота. И Варежкин шел к Карине, и снег под ногами раскалывался на звезды.- Вначале она была приветливая. Улыбалась. Взяла цветы, правда, пальцы нервничали. Понять можно - волнение. Цветы поставила в молочную бутылку. А потом вдруг замкнулась. Почему?
Варежкину вспомнились цветочные лотки, как он минут пятнадцать завороженно смотрел на стеклянные ящики в виде аквариумов, в которых горели свечи, как неловко было покупать стыдливые гвоздики - так покорно и смиренно они лежали.
Цветы... С них-то все и началось. Была же ваза. Могла и в нее поставить. Подумаешь, какие-то пожухлые сосновые ветки. С год стоят - не меньше. Предложил выбросить - ни в коем случае. Поставить их в какую-нибудь трехлитровую банку - нет-нет, нельзя. Они должны стоять там. Стоп...
Он вспомнил, что над сосновыми ветками, стоявшими на этажерке, белело пятно.
Ваза с ветками ей чем-то дорога. Белое пятно. Скорее всего висела фотография. Но чья? Мужа? Любовника?
Допустим, бросил, погиб. Память о нем? Смешно. Глупо.
Да черт с ними, с этими ветками. При чем тут они...
Карина... К ней шел. Спешил. Готовился. Все прахом.
Карина... Какой сладкой горечью веет от этого имени.
Карой и горечью. Спросил - как живешь. Сказала, что ничего интересного, что привыкла к однажды заведенному распорядку, что в прошлом... да стоит ли о нем говорить, и вдруг с пустого места: хочешь узнать - не замужем ли я? Мне муж не нужен, посторонний человек в доме - не нужен. Не хочу, чтобы кто-то нарушал мой быт. Однажды попытались перевоспитать - ничего не вышло. Впрочем, это так, прошлогодний снег, дым, кото... сжала пальцами виски. Переменил тему. Хорошая квартира, удачное место. Много простора за окнами.
Ненавидяще посмотрела. Какой простор? Живешь, как в глуши. Раньше была квартира в центре, но дом поставили на капитальный ремонт. Разве нельзя вернуться назад? Привыкла. Хотя какая привычка. Все дело в другом, в другом... Снова сжала виски. Нельзя мне отсюда уезжать, нельзя. А вдруг вернется... все вернется - прежнее... Извини, я совсем развинтилась. Страшно болит голова. Вся неделя сумбурная, беготливая. Мне лучше прилечь. Подошла к дивану и согнала кошку.
Обрывки воспоминаний набегали друг на друга, перекрещивались, кувыркались, пока их не подхватила головокружительная карусель и не слила в пеструю, неразрывную ленту.
Наутро Варежкин встал свежим и бодрым. Тюбики и кисти очнулись от летаргического сна, когда Савелий, комкая, сорвал с них газету, а холст помолодел и задышал, освобожденный от наброшенных на него лохмотьев.
- Кого нелегкая принесла?! - раздраженно сказала Карина и пошла открывать.
На пороге стоял Варежкин с цветами и картиной.
- Савелий! Наконец-то. Как в воду канул. Почему не звонил? - сбивчиво заговорила Сухарева, впуская Савелия. - Я уже разыскивать тебя собралась.
- Я картину для тебя писал, - смущенно заговорил Варежкин, словно оправдываясь.
- Картину... - Сухарева, словно спохватившись, быстро прикрыла дверь, ведущую в комнату. - Извини, у меня маленький беспорядок. Ты пока раздевайся, я сейчас приберу.
Карина бочком юркнула в комнату, мигом сняла со стены фотографию и запрятала ее в шкаф. Затем, поправляя на ходу прическу и стараясь унять волнение, вошла в прихожую.
Савелий протянул ей тюльпаны и стал причесываться.
"Снова цветы... и снова некуда поставить", - подумала Карина.
- Опять не знаешь, куда их определить? - улыбаясь, спросил Савелий.
Карина слегка покраснела, пошла на кухню, и уже оттуда сказала: Проходи в комнату, я сейчас чайник поставлю.
Когда она вернулась, Варежкин стоял возле этажерки и держал в руках картину.
- Это еще что такое? Какая инфантильная композиция! - с расстановкой произнесла Сухарева.
- Не узнаешь? Твой дом, твоя квартира.
- Что-то непохоже.
- Конечно, здесь, - он показал на холст, - многое выдумано, но по-другому я не умею.
- Еще один выдумщик свалился на мою голову! Я то думала, что ты совсем другую принесешь картину, но..
В дверь позвонили. Вместе с морозным воздухом в прихожую впорхнула Любаша.
- А вот и я! Одной дома не сидится, а мы с тобой целую вечность не виделись! Ой, я, кажется, не вовремя. У тебя гости? - затараторила Любаша, увидев мужское пальто на вешалке.