Тени Шаттенбурга

– В сторону! – прорычали позади. – В сторону, пес церковный!
Последние слова определенно были лишними, но Микаэль упрямиться не стал, качнулся влево. За спиной его щелкнул арбалет, и тяжелый бельт, свистнув у самого уха воина, вошел в дальнюю стену. Помедлила бы тварь хоть немного – торчал бы толстый черен аккурат между черных глаз, но… Чудовищную девчонку словно ураганом с места сдуло, она размытой тенью метнулась к окну и бросилась в него, выбив наружу решетчатые ставни. Во дворе кто-то вскрикнул. Кристиан!
Микаэль рванулся прочь из дома, едва не сбросив с крыльца опускающего арбалет Девенпорта. Он успел еще увидеть, как темный силуэт взлетает на соседнюю постройку прямо по отвесной стене. Пара мгновений – и твари след простыл. Внизу ее проводили потрясенным взглядами Кристиан и рыжеволосый парень, которого все звали Пронырой. Из ближайшего проулка выбежали еще трое людей барона и парочка городских стражников, но они уже вряд ли хоть что-то успели разглядеть.
– Матерь Божья, – пробормотал рыжий, – это что ж такое было?
– Оно… – Голос Кристиана дрожал, и его творящая крестное знамение рука тоже заметно тряслась. – Оно посмотрело прямо на меня!
– Клянусь гамбургской Богородицей, – поддакнул рыжий, косясь на послушника, – так и было! Оно посмотрело на тебя!
– И какого дьявола вы тут застыли?! – рявкнул с крыльца Девенпорт. – Нужно догнать эту сволочь! За ней! Живо! А-а-а, кровь Христова! – Он крепко зажмурился, громко выдохнул сквозь стиснутые зубы и продолжил уже спокойнее: – Ладно, к черту. Упустили тварюгу. Все.
Крутнувшись на пятках, капитан быстрым шагом вошел в дом. Микаэль, чуть помедлив, последовал за ним. И стал свидетелем того, как Оливье Девенпорт приседает на корточки и рвет одежду на недвижно лежавшем верзиле, а потом, приложив ухо к обнажившейся груди, напряженно вслушивается.
Сам он склонился над священником. В отце Теодоре, казалось, уже не осталось жизни, но, когда пальцы воина нащупали жилку на шее старика, тот открыл глаза. Встретив безжизненный, безучастный взгляд святого отца, Микаэль вздрогнул.
– Мертв, – глухо бросил Девенпорт, разгибаясь над своим человеком. – И ни ранки на нем. Джок… Проклятие!
– Он… – Взгляд священника был неподвижен, лишь губы его – сухие, бескровные – слабо шевелились: – Бился… бился… с ним… бился…
– С кем бился? – Микаэль наклонился вперед, ловя каждое слово, слетающее с бледных губ. – Отец Теодор, с кем он бился?
– Я пуст… пуст… как чаша… совсем… пустой…
– Отец Теодор, ответьте мне.
– Пуст я, – шептал священник, не слыша. – Холод… холодно… мне…
– Бесполезно, – сказал Девенпорт. – Оставь его. Ты ничего не добьешься.
«Почем тебе знать?!» – хотел крикнуть в ответ Микаэль, но тут рядом с ним опустился на колени Кристиан.
– Отец Теодор! Отец Теодор! – В глазах юноши блестели слезы, а в глазах умирающего старика вспыхнула вдруг искра разума.
– Кристиан… друг мой…
– Кто это был, отец Теодор?
– Оно сказало… Ворг… Ворг…
– Ворг? Что оно такое?
– Кристиан… друг мой… тебе нельзя…
Святой отец замолчал, глаза его закрылись, но это еще не было концом, старик лишь собирал воедино остатки своих сил. Снова поднялись пергаментные веки, и старый священник заговорил тихо, но отчетливо, без тяжких пауз, почти как прежде:
– Он пил мою душу. Пил мои мысли. Но и я слышал, о чем он думает. Странный разум, страшный. Темный. Он здесь ищет… я не понял кого. Тебе нельзя встречаться с ним, Кристиан. Тебе – нельзя. Беги, друг мой. Беги прочь. Беги!
Казалось, он всего себя вложил в последний возглас. И больше отец Теодор ничего не сказал.
 
День пятый
  
1
 
Проснулся Николас на рассвете. Впрочем, правильнее будет сказать: открыв глаза в очередной раз, он увидел, как в оконце-бойницу льется слабый серый свет, и понял, что над монастырем светает. Тогда заставил себя подняться, шепотом чертыхаясь и проклиная собственную идею остаться в Ротшлоссе на ночлег.
 
Николас и сам не сумел бы объяснить, отчего так и не смог толком уснуть. Прошлый день выдался хлопотным, под вечер тело и рассудок одолевала усталость, а потому, вытягиваясь на кровати, он не сомневался, что провалится в сон тотчас же, едва голова коснется подушки. Так и случилось: веки сомкнулись сами собой, члены сковала тяжесть, рассудок стал привычно тонуть в уютной, желанной бездне… А миг спустя – как показалось Николасу – он уже скинул с себя шерстяное одеяло и сел, часто моргая.
Сердце его колотилось, во рту пересохло. Нашарив в темноте ведро, он выпил несколько пригоршней воды, предназначенной для умывания. Что ему снилось? Ни единого образа увиденной грезы память не сохранила, министериал лишь готов был поклясться, что не провел в царстве Морфея и четверти часа. Сердце успокоилось, он снова лег. Чтобы вскоре вновь тереть воспаленные, точно присыпанные песком глаза, хлебать воду и сквернословить сквозь сжатые зубы.
Николасу не привыкать было к жесткой постели, его не страшили ночные сквозняки, он умел высыпаться даже посреди леса, завернувшись в дорожный плащ и положив под голову охапку травы. Но здесь, в безмолвном спокойствии монастырских стен, ночлег превратился в пытку бессонницей. Неясная тревога терзала душу, на грани между дремой и явью слышался ему сухой шелест чужих слов, виделись поднимающиеся в изголовье тени. Снова и снова он пробуждался, вскакивал с кровати, сплевывал во мрак бессильные ругательства.
И вот – долгожданный рассвет. Измученный, с воспаленными глазами, Николас вышел во двор. Прочь, прочь отсюда! Да в седле отдохнуть легче, чем в этой чертовой обители!
На крыльцо донжона он вышел аккурат в ту минуту, когда калитка на воротах открылась, и привратник впустил внутрь четверых братьев – не иначе тех самых, что покинули Ротшлосс на ночь глядя. И где же монахи шлялись до самой зари? Как ни устал Николас, а любопытство его разгорелось с новой силой. К тому же что-то с вернувшимися братьями было не так. Вечером он в оконце отчетливо видел: все четверо ушли за стены на своих двоих, а теперь двое крепких мужчин в сутанах попросту тащили на себе третьего – тот висел кулем у них на плечах, время от времени пытался поднять голову, но тут же бессильно ронял ее на грудь. Неужто пьян? Наведались монахи в трактир, предались греху…
«Нет, – решил Николас, – если малый и набрался хмельного, то не в трактире. До ближайшей деревни пешком – полночи пути».
Монахи усадили товарища возле коновязи и встали рядом, тихо переговариваясь. Подталкиваемый все тем же любопытством, Николас подошел ближе.
– Доброе утро, братья, – он подпустил в свой голос наивной беспечности. – Что с вашим другом? Он ранен?
Монахи дружно повернулись к нему, и один из них шагнул в сторону, недвусмысленно заступая чужаку дорогу. Смотрели бенедиктинцы хмуро, настороженно. И никто из них не ответил на приветствие.
– Утро доброе, юноша, – у аббата Германа, похоже, был дар появляться не вовремя и не в том месте. – Ты ранняя пташка. Сие похвально.
Тоном, каким прозвучала похвала настоятеля, впору было сказать: «Какого черта ты здесь забыл, молокосос?» Николас приветливо улыбнулся в ответ.
– В стенах вашей обители спится так сладко и покойно, святой отец! Я отдохнул быстрее, чем наступило утро. Впрочем, далеко мне до братьев бенедиктинцев, они-то, гляжу, и вовсе не спят ночами.
Аббат прищурился, на лице его отразилось нечто вроде сомнения.
– Источник! – послышался вдруг за спиной Николаса резкий каркающий голос; обернувшись, он увидел, что неподвижно сидевший у стены монах зашевелился. Это был мужчина лет сорока, крепкого сложения, чуть полноватый. Его скуластое некрасивое лицо посерело, губы страдальчески искривились, на покатом лбу серебрился пот.
– Источник, отец! – прохрипел монах. – Эти девочки… Господь милосердный! Избавьте! Больше… не могу!
Протянутая к аббату рука задрожала и упала вниз. Попытавшись встать, несчастный рухнул на четвереньки, его выгнуло в судороге так, что хрустнули суставы. Стоявшие рядом братья дружно, будто повинуясь неслышной команде, бросились к нему, обхватили за плечи и прижали к земле. Монах забился в их хватке, заклокотал горлом.