Тени Шаттенбурга
Оливье Девенпорт ценил молчаливого северянина – сомневался Джок или нет, он никогда не терял выдержки, и на него можно было положиться. Предстань перед рубакой сам Князь Тьмы, мечник не задумался бы и на миг, прежде чем проткнуть Сатане печень.
Стражников бы позвать… Нет, плохая затея – Проныра ясно сказал, до поры сторонних людей тревожить не след. Если страх уподобить сухой соломе, то Шаттенбург день ото дня все больше походил на забитый по самую крышу овин. Тут только искорке дай упасть – полыхнет до небес.
Ага, вот и нужный дом… Шаг северянина сделался мягким, почти бесшумным. Он поднялся на низкое крыльцо, замер перед дверью. Прислушался… Тишина. Странная какая-то, пугливая, дрожащая, как натянутая и вот-вот готовая сорваться с пальцев струна. Замка на дверях нету, стало быть, хозяин дома. Раз тихо, значит, старик молится, читает Священное Писание или попросту спит. Ладно… Дальше-то что? Постучать? Священник выйдет, спросит, кто он такой и зачем пожаловал. А Джок ему ответит…
Тут-то он и услышал: что – и сам не понял, звук был очень тихим, едва уловимым. Будто кашлянул кто-то там, в глубине дома, эдак «кх-х-х». Да, кашлянул… будто… Рука Джока сама собой легла на рукоять кинжала.
Дверь или окно? Быстро обернувшись, северянин убедился: улица пуста, на подмогу позвать некого. Он вытянул отточенную сталь из ножен. Так куда входить? Дверная створка выглядела старой, но довольно прочной, лезвие легко проскользнуло в щель между ней и косяком, но, когда Джок попытался провести им снизу вверх, быстро уперлось в препятствие. Засов, значит. Если плечом хорошо налечь…
Кх-х-х… Кх-х-х…
На этот раз прозвучало громче. И теперь-то Джок уверился: это не кашель. Больше походило на то, как человек рыбьей костью давится. Потом в доме точно тупым ножом по стене скребнули. А потом… Раздумывать дальше он не стал: быстро отступив назад, рванулся вперед и, что было сил, ударил ногою в дверь.
Его глазам предстала скудно обставленная комнатка – кровать с массивной спинкой цвета мореного дуба, деревянный стол и пара коренастых табуретов. На столе, рядом с плохо обожженным кувшином, горела в глиняном поставце одинокая свеча, тесня сгущающийся вечерний сумрак и скупо освещая кошмар.
Человек стоял у дальней от входа стены, руки его безвольно висели вдоль тела, голова запрокинулась… Над ним нависла девочка. Именно нависла, каким-то немыслимым образом удерживаясь на стене, точно огромный паук. Ее руки вцепились в плечи отца Теодора, она будто пыталась оторвать его, прилипшего намертво, от бревен. Всеми силами пыталась. Старый священник раскрывал рот в беззвучном крике, глаза его лезли из орбит, все тело била мелкая жуткая дрожь. И лицо… лицо святого отца плавилось, оплывало, на нем резко обозначились скулы, губы побелели и истончились. На глазах у северянина девчонка выгнулась в сладкой судороге, она словно и не услышала треска дерева у себя за спиной.
Джок метнулся вперед, выбрасывая в ударе кинжал. За миг до того, как холодная сталь вошла в затылок, прикрытый длинными спутанными волосами, тварь с невероятной ловкостью отскочила прочь. Освобожденный священник безмолвно осел на пол. Жив? Мертв? Проверять было недосуг. Девчонка висела на другой уже стене, впившись в нее руками и ногами. Северянин увидел страшно застывшие черты детского лица и глаза – две угольно-черные дыры. Взгляд этих глаз был тяжек, он обжигал, от него в пальцах появлялась предательская дрожь, а мышцы будто каменели. Не верящий ни в адских демонов, ни в ангелов Господних, наемник поймал себя на желании перекреститься.
Да что же он… боится?! Это он-то, Свен Торлейвсон по прозвищу Джок, внук берсерка, ходившего в удалые набеги до самой Праги! Боится тощей мертвячки, сосущей кровь из стариков! Убить, убить нечистую тварь! Изрубить на куски! Сжечь! Вырвать проклятый страх из своих мыслей, из своего сердца!
Ярость помогла стряхнуть порождаемое черным взглядом оцепенение, северянин двинулся вперед. Кинжал в его руке не дрожал. Упыриха на стене заметно напряглась, сжалась, тонкие губы под испачканным сажей курносым носиком вдруг раздвинулись, и с них сорвалось тонкое шипение, почти что свист. А потом она прыгнула навстречу атакующему человеку – стремительная, как порыв ветра.
Каким чудом ему удалось увернуться, Джок и сам не понял, воинское мастерство все сделало за него – он крутнулся на месте, пропустил тварь по левому боку и с разворота достал-таки ее клинком! Почувствовав сопротивление оружия, ожидал рева боли, шипения… Упыриха будто и не заметила удара – не замедлившись ни на миг, она отпружинила от стола, скакнула назад и вдруг оказалась совсем рядом. На дне двух черных омутов Джок уловил бледно-синие сполохи.
– Дурак! – раздалось прямо внутри головы. Не вой адского создания, не гулкий демонический бас, не змеиный шепот – голос был вполне человеческим, но наполняло его до краев столь безмерное превосходство, что рубака-северянин похолодел.
А затем… тварь к нему прикоснулась. Левую руку от локтя до плеча словно облили водой на свирепом морозе, дали покрыться коркой льда, а после, чтобы отогреть, сунули в кипящее масло – и все эти ощущения сжались для Джока в один краткий миг. Он задохнулся криком. Показалось – сердце не выдержит, выпрыгнет из груди, разорвется…
– Ну-ну, не падай, я тебя всего лишь потрогал… малыш Свен!
Мутная пелена боли спадала с глаз. Джок не без удивления понял, что все еще стоит на ногах и кинжал по-прежнему зажат в его пальцах. С невольным трепетом покосившись на свою левую руку, он увидел, что та все еще находится на привычном месте. Цела! Даже прорехи на рукаве не появилось! Но эта боль…
Тварь висела на стене почти под потолком, и, когда говорила, губы ее не шевелились. Черты детского лица заострились, вытянулись, в них все меньше оставалось человеческого. Куда он ее ранил? Да и ранил ли вовсе? Медленным шагом мечник двинулся вокруг стола, черный взгляд следовал за ним.
– Куда же ты, малыш Свен?! Давай еще поиграем!
Упыриха снова прыгнула – не живое существо, молния во плоти. Джок увернулся от растопыренных тонких пальцев, метко резанул в ответ и покатился через стол, чтобы снова оставить его между собой и тварью. Ему не хватило какого-то мига… доли мига: правая голень окунулась в кипящий лед, человек заорал, надсаживая горло, отмахнулся кинжалом вслепую, упал. А когда сумел подняться, упыриха подскочила и всей пятерней ткнула его в бок…
* * *Джок вставал. Подбирал под себя трясущиеся ноги и упрямо их разгибал, поднимая вверх тяжелое тело. Лопатки пересчитывали бревна на стене: пять звеньев… семь…
«Как же больно… Великий Один…»
Тварь по-крабьи, боком ползла по столешнице, северянин вытянул в ее сторону руку с кинжалом. Рука дрожала, пальцы на рукояти свело мучительной судорогой. Он уже знал наверняка: упыриха не боится его оружия, железо ей нипочем. И Джока она не боится – просто забавляется с ним, точно кошка с беспомощным лягушонком. И жизни в лягушонке почти уже не осталось. Каждая атака чудовища, заканчивающаяся вспышкой леденящей боли, выпивала из северянина силы, вытягивала воспоминания, рвала на клочки саму его душу. Он уже забыл детство, забыл шебутную юность, забыл мать и отца, почти забыл собственное имя…
– Све-ен! Малыш Свен, сын Торлейва! Не сдавайся! Давай поиграем еще!
– Б-будь ты… про… клято… отр-ро… дье…
Язык слушался плохо. Все тело слушалось плохо. И лишь воля не сдавалась, противилась неизбежному. Ему нужно было продержаться. Ну еще хоть немного.
Джок вставал. Он знал, что сейчас умрет, но умереть хотел стоя и с кинжалом в руке.
* * *Первым в дом вбежал Микаэль. Сжимая обнаженный меч, он застыл на пороге.
– Отпусти его, мразь!
Тварь послушалась и всем телом развернулась к новому противнику. Нюрнбержец по достоинству оценил легкость, с которой «девочка» отшвырнула прочь крепкого и высокого мужика: силищи адскому отродью было не занимать.