Мэйв Флай (ЛП)

В этом мире нет ничего лучше, чем наблюдать за смертоносной древней cмолой, бурлящей из невидимых глубин, когда машины проносятся мимо по бульвару Уилшир. Я люблю cмоляные ямы. Я люблю музей. Я люблю само вещество. Cмолу. Ямы. Мы начали с музея. Мы прошлись по экспонатам, по возвышающимся над нами останкам чудовищ, которые правили этой землей в ледниковый период. Каждый из них на робких или уверенных лапах забирался в воду, чтобы напиться, только для того, чтобы мгновенно и надолго увязнуть в зыбучих песках смолы и умереть с голоду в том самом месте, куда они пришли за пропитанием. Более тридцати пяти целых мамонтов, триста бизонов, двести пятьдесят лошадей. Но травоядные составляют лишь малую часть этого количества. Смоляные ямы, которые даже сейчас бурлят вокруг Хэнкок-Парка и внутри него, ловушки для туристов и музеи - все они полны хищников.
- Ну, ты не шутила, Мэйв. Это просто потрясающе.
Кейт стояла под колумбийским мамонтом, откинув голову назад, чтобы полюбоваться его бивнями, возвышавшимися над ней в воздухе. На ней был откровенный красный топ на бретельках и кожаная куртка. Каждый наряд всегда был рассчитан на то, чтобы привлекать внимание. В этом смысле она была идеальным дополнением ко мне. Взгляды всегда были притянуты к Кейт, и я могла ускользнуть в тень. Мужчина повернулся и, следуя за своей девушкой к скелетам птиц, выразил ей свое восхищение.
- Это все еще активные раскопки, - сказала я. - Они постоянно находят новые кости.
- Это... на самом деле, довольно странно. То есть, я, конечно, слышала об этом месте, но... дико.
Я слегка улыбнулась. В конце концов, "дикое" - не самое плохое слово для этого места.
Мы продолжали экскурсию, а зеленоватый свет от банановых деревьев, пальм и папоротников в атриуме танцевал над экспонатами, одаривая всех нас своим блеском.
Мы читали о кондорах и аборигенах, которые жили здесь раньше. О вымерших хищных птицах и пернатых охотниках. А потом мы подошли к самому интересному. Той части, к которой я часто возвращаюсь сама и которая привлекает многих посетителей музея.
- Вау, - вздохнула Кейт.
Такая же реакция была и у меня, когда я впервые увидела это место, хотя я не уверена, что произнесла это вслух. Даже сейчас я испытываю благоговение перед этим экспонатом, перед его огромными размерами, точностью исполнения. Зубами.
Стена. Захватывающее, незабываемое зрелище. Оранжево-желтое сияние, освещающее жемчужину музейной коллекции: четыреста нетронутых, совершенно целых черепов диких волков.
Через стену, на расстоянии примерно в один трупный рост, расположена диорама со скульптурными воссозданиями диких волков, рычащих и остервенело общающихся друг с другом. Чтобы заманить бесчисленных хищников в эти смертоносные водоемы, достаточно было одного застрявшего и голодного мамонта, одной слабой или мертвой твари, уже попавшей в ловушку. Это был слишком заманчивый жребий для хищника, чтобы упустить возможность схватить нечто гораздо большее, чем он сам, столько мяса для захвата. В ямах было найдено более двух тысяч саблезубых кошек, но они уступают волкам. На стене, которой любовалась Кейт, прислонившись спиной к информационному дисплею диорамы, хранится лишь малая их часть. На сегодняшний день их найдено более четырех тысяч. Когда-то эта земля кишмя кишела волками. Все эти древние хищники, и почти все они теперь вымерли. Их привлекло сюда обещание крови, а затем они навсегда оказались в ловушке.
- В первую неделю моего пребывания здесь я ходила в заповедник в горах, где можно гулять с волками и гладить их, - сказала Кейт, не отрывая глаз от стены с черепами. - Я поехала с одной супер-пронзительной девушкой, с которой познакомилась через своего агента, пытавшегося подружить нас, актрис, и создать сообщество, и бла-бла-бла, я думаю, одна из девушек, которых он снимал, покончила с собой в прошлом году... Ну, ты понимаешь... Это так раздражает, кстати. Этот голос, я просто не могла его терпеть. Будет чудом, если она когда-нибудь выступит на концерте, где не будет играть пятилетнюю девочку или психически больного человека. В любом случае, это место было настоящей ловушкой для Инсты, но я имею в виду, что это были волки. Так что... на самом деле это довольно круто. Но эти - намного больше. Боже, я бы хотел увидеть их живыми. Можешь представить, как ты дотрагиваешься до их челюстей?
  
Я вместе с ней любовалась стеной, всеми глазницами, костями морды и зубами, только здесь, перед нами.
- Это было бы великолепно, - сказала я.
- А сейчас их просто нет.
Я кивнула, во мне шевельнулось какое-то чувство.
- Семьдесят процентов видов здесь вымерли в конце ледникового периода.
Я не была уверена в цифре, которую бросила, но это не имело значения. Суть истории была в этом. Люди так часто зацикливаются на фактах, на правдоподобии или деталях. Но каждый день в этой жизни мы рассказываем друг другу и самим себе истории. И мы можем сделать их хорошими.
- Ушли навсегда, - сказала я.
- Кроме костей.
- Да. Кроме костей.
Здесь многое сделали жара и климат, а остальное сделал человек. Потому что люди понимали смолу, использовали ее для укрепления своих лодок, охотились на гигантских мамонтов, чтобы накормить бесчисленные рты, выживали, несмотря на хрупкость своих тел, благодаря разуму, которым они обладали. Уже тогда было предначертано, что эта земля будет сформирована видением человека. Лос-Анджелесу суждено было стать именно таким, каким он был. Фантазией человека для его удовольствия. Его фантазии для удовольствия человека. Даже когда большая часть этого континента была покрыта льдом.
- Итак, самая страшная смерть в истории? - сказала Кейт. - Просто застрять там и ждать смерти?
Я обдумала ее слова и наклонила голову. Я повернулась к ней, стена была за моей спиной, и сказала:
- Нет, если волки придут быстро.
Я не знаю, что было на моем лице, что я сделала или что она увидела. Но когда она открыла рот, чтобы ответить, ее взгляд остановился на мне, и она замерла. Оранжевый свет от стены с черепом отразился на ее лице, и она посмотрела на меня, как будто увидела впервые. Она посмотрела на мертвецов позади меня, а затем снова на меня. И цвет исчез с ее кожи.
У нее было такое выражение. Страх, понимание, растерянность, может быть, узнавание. Я думала об этом снова и снова, но так и не смогла понять. Я сама не могу этого понять. Но в тот момент я подумала: Нет, она не может. Но, может быть... Да. Она может. Она видит. Она может видеть? Это было опасно для нас обеих, если бы она могла. Но это было так. Я видела это, и мы обе знали. Это было нарушение, спасательный круг, зонд, толкающий куда-то в нежное и защищенное, мясистое и уязвимое место. Я ненавидела это. Я хотела большего. Я была потрясена и растеряна, а может быть, и напугана. Когда это случилось с Таллулой, все было иначе. Мы с Кейт были не похожи. Я знала это уже тогда. Но каким-то образом, словно ей дали на мгновение линзы, чтобы проникнуть сквозь завесу, отделяющую меня от других людей, она увидела меня.
Она медленно моргнула и отвела глаза. Я наблюдала за тем, как вращаются ее мысли, как она обдумывает свой следующий шаг, не отрывая от меня взгляда. Она боялась. Это была поза животного. Она решала, бежать ей или нет. Мой пульс участился. Увидеть что-то, чего не должно было быть, что-то, чему суждено было остаться скрытым навсегда. Как она увидела?
Через мгновение она покачала головой, сделала дразнящее лицо и сказала:
- Мне обещали, что я увижу киску.
Она быстро улыбнулась мне и направилась к североамериканскому льву и саблезубым кошкам. Я не знала, что делать, и пошла следом.
Когда мы закончили осмотр экспозиции, она продолжала вести себя так, как будто этого вообще не было. И я подумала, не привиделось ли мне все это. Но потом наступили миллисекунды напряжения, Кейт держала свое тело на полшага дальше от моего, чем обычно. Она держала себя чуть настороже.