Мэйв Флай (ЛП)

- Я бы хотела закончить свою книгу, - говорю я, - но, может быть, после.
Лиз с тоской смотрит на платье Кейт, долго вздыхает, опустив плечи, а затем поворачивается, чтобы взглянуть за грань бесконечной бездны желаний.
- Нет, сучка, ты обещала, помнишь? Моему брату.
Кейт наклоняется так близко, что ее волосы касаются моей руки, и я чувствую запах ее пота и тошнотворно-сладкие духи из универмага, которые, по ее словам, она носит с момента полового созревания. Я только мельком вижу дырочку в ее языке, где находился пирсинг до того, как она вынула его для этой работы. Этот язык может говорить на пяти языках, на один больше, чем мой собственный. Именно так она получила эту работу, а скорее всего - мы обe. Миллениалы с избыточным или недостаточным образованием, мы все на одно лицо, но так или иначе мы обе оказались здесь.
И вот я вспоминаю. Ее брат только что переехал в город. Я забыла. В последнее время мои мысли были... в другом месте.
 3 
Всего в нескольких минутах ходьбы вверх по холму от гигантского западного бара для туристов в стиле борделя на Сансет Стрип, находится большой средиземноморский дом, увитый лианами и цветами, который открывается только ночью. По обе стороны огромной деревянной двери импортного производства растут взрослые кактусы - южноафриканская порода, которую можно встретить по всему городу перед красивыми домами, подобными этому. Черенки этого кактуса продаются в Интернете по цене около двадцати долларов за штуку. Его сок, известный как "молочный латекс", при попадании в глаза или на кожу вызывает сильную сыпь, слепоту и смерть у домашних животных и людей. Об этом почти никто не знает. Но я-то знаю.
Я возвращаюсь домой, задевая пальцами один из кактусов.
Говорят, что никто не может быть из Лос-Анджелеса. Это, конечно, не относится ни ко всем, ни даже к большинству белых людей, которых они имеют в виду, ни к большинству представителей меньшинств, составляющих яркую и жизненную ткань этого города. Однако это относится ко мне. Откуда я родом, не так уж важно, поскольку мое предназначение - быть здесь, а предыстория, как правило, преувеличена. Она создана лишь для того, чтобы удовлетворить нашу потребность понять, почему человек такой, какой он есть, классифицировать и патологизировать, вместо того чтобы просто принять. Но я не лишена щедрости, так что вот ее суть:
Мы с родителями расстались в плохих отношениях несколько лет назад. Их проступок заключался в том, что я появилась на свет как нечто совершенно отличное от них и совершенно непонятное для них. Но тот, кто по-настоящему испытал на себе этот внутренний остракизм, не только гормональную бурю подросткового возраста, но и то огромное непонимание и предательство, которое заключается в полной невозможности быть замеченным, поймет, что это вовсе не просто неудача.
Единственный человек, который существует в моем мире помимо Кейт, - это женщина, которая меня приютила. Моя бабушка, Таллула, была актрисой во времена славы Голливуда, не настолько известной, чтобы люди слышали мое имя и знали, с кем я связана, но достаточно известной, чтобы при виде ее лица, когда они раньше видели ее лицо, они часто останавливались, хмурили брови и пытались понять, почему она им так глубоко знакома. Но ее знаменитая фотография, сделанная на Хэллоуин, украшает бесчисленные стены, продается в отпечатках, которые, скорее всего, стоят меньше двадцати долларов, на углах улиц или на сайтах торговых сетей. Про нее говорили, что она самая ангельская из всех старлеток, ее лицо вечно юное и невинное, ее натуральные почти белокурые волосы - редкий товар в этом городе. А ее глаза. Голубые, как лед, даже сейчас. Такие же, как мои. По правде говоря, мы так похожи, что почти идентичны. Но у людей короткая память. И их редко волнует что-то помимо себя.
И вот теперь я здесь, ее двойник, ее призрак, невидимо преследующий Стрип.
* * *
Вхожу в дом через парадную дверь, меня встречает фойе, за которым открывается большая гостиная. С одной стороны дома находится моя спальня, с другой - хозяйская, комната моей бабушки. Между ними - ряд открытых пространств: столовая, кухня, бар. Балконы, опоясывающие и главный, и нижний этажи, выходят на Стрип и на холмы. Внизу есть небольшой кинотеатр и гостевой номер, который никогда, сколько я здесь живу, не использовался. А под ним - винный погреб. В Лос-Анджелесе подвалы есть только у богатых людей. В этом есть что-то неправильное, ведь проводить слишком много времени под землей в городе, где земля постоянно смещается, - это своего рода гламурное искушение судьбы. У нас нет ни двора, ни бассейна. Только три этажа, прочно и ненадежно прикрепленные к склону. Настолько прочно и ненадежно, насколько это вообще возможно для каждого из нас.
  
Я вхожу в комнату бабушки. Хильда, ее сиделка, только что ушла, и в воздухе все еще пахнет ее дезинфицирующим средством. Мне никогда не нравилась Хильда, с того самого дня, когда она пришла и отпихнула меня в сторону, выпроводила из палаты, как будто я могла что-то сделать, кроме помощи, как будто я не могла отдать всю себя этой женщине, которую я люблю. Но Хильда сохранила жизнь моей бабушке, и этого более чем достаточно, чтобы компенсировать ее нетерпеливую европейскую работоспособность и вульгарное чувство права на наш дом.
Но теперь мы с бабушкой вдвоем. Только мы. Я стою перед дверью. Я не подхожу к ней и ничего не говорю. Комната, как и весь дом, со вкусом оформлена дизайнером в стиле старого голливудского бунгало, хотя дом гораздо больше, чем любое бунгало. Бархатные шторы раздвинуты, и поздний полуденный солнечный свет проливается на ее тело.
Моя бабушка не знает, что я здесь. Она умирает, уже несколько месяцев умирает, медленно и безболезненно. Цирроз печени, который привел к печеночной энцефалопатии, которая привела к печеночной коме. Отказывающий организм всячески старается напомнить нам, что мы - не более чем серия обжигающих импульсов, машина биологического принуждения, от которой после размножения остается очень мало пользы. Когда я наблюдаю за бабушкой, ее бьет мелкая дрожь, губы дрожат, как будто она пытается говорить. Она не в сознании. Это слишком много, чтобы желать.
Я помню эти же губы с ее фирменной красной помадой, встретившиеся с ободком бокала, и ее "Олд фешен"[3], клубящийся янтарем внутри. Мы вдвоем сидели в кабинке ресторана "Джонс" в мой первый вечер в городе, все эти годы назад. Скатерти в красную клетку, кирпичные стены, слабое освещение от бра и маленьких ламп. Она заказала нам две тарелки спагетти. Никто из нас не притронулся к ним. Я отпила глоток из своего бокала, наполненного той же жидкостью, что и ее, и поставила его на место, рука слегка дрожала.
Она сидела и постукивала длинными красными ногтями по столу, изучая меня. На ней была блузка "Шанель" цвета слоновой кости, расстегнутая до скандального положения, под ней - черный кружевной бюстгальтер "Ла Перла". Вокруг ее горла змеились бриллианты "Булгари". Она никогда не говорила мне свой возраст. Я могла бы узнать его через быстрый поиск в Интернете, но если есть что-то, чего она не хочет, чтобы я знала, я довольствуюсь тем, что не знаю этого.
- Итак. Моя внучка.
Она произнесла это слово медленно, пробуя слоги на вкус, преувеличивая твердые согласные в своей надменной среднеатлантической точности. Это был первый день нашей встречи. Они с моим отцом никогда не виделись. Это было связано почти со всем тем, что она не проявляла особого интереса к его воспитанию и оставила его на попечение няни на большую часть детства. Его отец, несомненно, был кинозвездой, но его личность оставалась для моего отца загадкой всю его жизнь. Теперь я, конечно, знаю. Но я ему не скажу.
- Ты красивая, - сказала мне бабушка.
- Я на тебя похожа, - ответила я.
Край ее губ приподнялся, и ногти неподвижно упали на стол. Она рассматривала меня.