Афганский рубеж

Машина остановилась, и мы вышли на морозный воздух. Непривычно видеть, как на высоте в несколько метров от земли медленно покачиваются обмёрзший красный флаг страны Советов и жёлто-синее полотно флага ВВС.
Со стороны лётного поля был слышен шум винтов и рёв запуска вспомогательных силовых установок. Особенно сильно гудели Ми-6. Не думал, что когда-нибудь увижу хоть один такой в воздухе.
Как раз сейчас над головой и пролетел один из них. Огромные размеры фюзеляжа и несущего винта, расставленные в сторону крылья. Казалось, что тень, отбрасываемая им, полностью накрывает здание штаба полка. Сложно было сдержать довольную ухмылку при виде этого исполина.
– Клюковкин, ну ты чего улыбаешься? – позвал меня низкого роста офицер в белом шлеме и с картодержателем подмышкой.
Бородатый, с небольшим округлым пузом и глазами, как у енота.
– Товарищ подполковник, разрешите доложить? – подошёл к нему Батыров.
– Да доложили уже. Опять будем отмываться всем полком за косяк ремонтного завода или Клюковкин чего начудил? – указал на меня подполковник и строго взглянул на Димона: – ты куда смотрел, командир звена или академик? Чувствую, учёба твоя накрылась медным тазом.
Память реципиента подсказала, что передо мной командир эскадрильи. Фамилия у него Енотаев. И, кажется, только благодаря ему Сашка Клюковкин ещё служит. Комэска часто заступался за него.
– Ефим Петрович, ситуация неоднозначная. Согласно инструкции…
Ну, начал Димон опять шарманку крутить! Самый уникальный командир звена из тех, что мне доводилось встречать в прошлой жизни. В этой я только его и видел.
– Ладно. Пошли писать, – позвал за собой комэска.
Войдя в здание, мы тут же направились в кабинет к Енотаеву.
На его рабочем месте был порядок – сложенные ровной стопкой лётные книжки с закладками для подписи, плановая таблица с отмеченными вылетами и рабочая тетрадь с кучей пометок.
В углу играет радио с надписью «Этюд».
– Чтоб тебя на земле не теряли, постарайся себя не терять, – затягивал из динамика незнакомый певец.
Это уж точно! Не захотела меня судьба отправлять на вечный покой.
Пока я слабо понимаю, зачем же в Советский Союз? Могла бы просто не дать мне умереть.
Енотаев включил в розетку кипятильник, который поместил в литровую банку.
– Морозно сегодня. Чай будете? – спросил он, снимая куртку и укладывая шлем на сейф.
Только я хотел согласиться, как опять рот открыл Батыров.
– Нет, спасибо.
Бортехник Сагитович недовольно вздохнул. Видать хотел горячего чаю хлебнуть. С коммуникацией у Димона так себе.
– Вот листы. Дуйте в свои классы и пишите. Потом по домам и завтра утром сюда. С округа комиссия приедет во главе с Доманиным.
– Блин, – цокнул языком Батыров.
– Не понял? – возмущённо спросил комэска.
– Виноват, Ефим Петрович, – выпрямился Димон.
– Чего это тебе не нравится приезд полковника из политуправления армии? – спросил командир эскадрильи, доставая из холодильника «Бирюса» треугольную пачку молока.
– Никак нет! – громко ответил Батыров.
Енотаев махнул в сторону двери, и мы втроём пошли на выход.
– Клюковкин, задержись, – произнёс подполковник, наливая в кружку немного молока.
Опасно! Я ж даже не знаю, о чём раньше могли разговаривать. Надо бы давить на амнезию и боли в голове.
– Командир, я головой ударился.
– Не поверишь, мне это давно известно, – фыркнул Енотаев.
Батырова это рассмешило. Вот почти не обидно! Получит он у меня на следующем праздничном мероприятии. Там, за столом можно что угодно говорить.
– Не самое лучшее время, конечно, но мне нужно решить вопрос по тебе быстрее, – начал говорить Ефим Петрович, когда захлопнулась дверь.
– Вы о чём?
Комэска посмотрел на меня так, будто я сейчас послал его.
– О рапорте, который ты написал вместе со всеми ещё в декабре. Напомнить?
– Желательно.
– Такое нельзя забыть. Хотя с кем я говорю о таких вещах, – махнул он рукой и начал рыться в папке с документами.
Не самое хорошее время сейчас решать вопросы стратегического характера. Два часа в Союзе, и пока мне ничего не известно о новой жизни. Может это вообще всё глюки или сон.
  
Надо убедить Енотаева отложить обсуждение.
– Командир, мы об планету треснулись. Чуть кони не двинули. Мне вообще не до разговоров и рапортов сейчас.
– Ничего! Ты больше года служишь в нашем полку. К самостоятельным полётам ночью не допустился. Днём тоже только в зону слетал. Про полёты в сложных метеоусловиях даже и заикаться не стоит. Служить нормально не служишь. Полгода назад аттестационная комиссия тебя оставила. На свою больную голову, я за тебя заступился.
Поражаюсь уровню моего везения! Мне оставили жизнь, но навязали геморрой по фамилии Клюковкин. Это ж как так надо летать, чтоб за год достичь подобных «успехов»? И это в советское время!
– Хм, спасибо! – поблагодарил я.
– Пожалуйста. Но теперь вряд ли я смогу помочь. Начальник штаба твёрдо намерен тебя «на землю» списать. А после аварии у него появился козырь.
Какая-то ерунда! Комиссия может и оправдать. Тем более что действовали правильно.
– Нас оправдают, и козыря не будет. Не спешите меня хоронить, – сказал я.
Енотаев вскочил со своего места.
– Ты понимаешь, что тебя спишут на землю?! Балбес великовозрастный!
– Нет, не понимаю. Пускай докажут, что в аварии есть моя вина, – стоял я на своём.
Сглотнул образовавшийся в горле комок. Внешних признаков беспокойства не подаю, но внутри нервы натягиваются.
Без неба мне нельзя. Другого не умею. Не представляю себя на наземной должности.
Согласен, что жизнь на списании с лётной работы не заканчивается, но для меня именно так и будет.
– Докажут. А пока припомнят тебе УАЗик, пробелы в лётной подготовке, полную служебную карточку выговоров. И это ещё первую где-то потеряли! Пришлось новую заводить.
Слов нет, как описать реципиента. Если в будущем я выжил, и он попал в моё тело, представляю, как он удивится своему уважаемому положению.
В его теле я с каждой минутой всё больше погружаюсь в бочку с дерьмом.
– Командир, думаю, вся опасность для меня преувеличена.
– Она недооценена. Начальник штаба твёрдо намерен дело довести до конца. И ему уже ничего не помешает.
Не-а, так дело не пойдёт. Надо вспоминать, где так успел нагрешить Клюковкин. А точнее, уже я!
– Ладно. Одна альтернатива есть. Опять придётся за тебя ответственность брать. У тебя два варианта – списание или поедешь со мной в Афганистан. Решай сейчас.
 
Глава 3
 
Похоже, взрослые поступки Клюковкин совершать может. Однако рапорт в Афган опрометчив.
От войны не бегут, на неё и не просятся. А Сашка вызвался. С его подготовкой и таким командиром звена, как Димон, долго в горах Афганистана не полетаешь.
– Саня, чего молчишь? – спросил Енотаев.
Одно дело – приказ, а другое дело самовольно соглашаться на поездку «за речку».
– Будет приказ – поеду в Афганистан, – ответил я.
– Считай, что ты его уже получил. Через неделю убываем. Иди готовься.
Я вышел из кабинета со странным ощущением. Смотрю по сторонам на проходящих мимо меня военных в оливковой форме и тёмно-синих лётных комбинезонах.
– Сашка, опять ты накосячил. Совсем тебе по жизни не везёт, – обратился ко мне старший лейтенант с тонкими усами.
– Да ладно тебе. Он ещё не отошёл от жёсткой посадки, – сказал другой старлей, шедший с ним рядом.
Следом прошли две крупные женщины. Одетые в строгие пиджаки и длинные юбки. На плечах пёстрые платки. Но одно непонятно – почему меховые шапки на голове?
– Клюковкин, ты когда распишешься за ознакомление в служебной карточке? – возмутилась одна из женщин.
– Опять у Клюковкина прибавились «достижения»? – усмехнулась другая.
Ответа от меня они не дождались и прошли мимо.
Расстегнув куртку, я прошёлся по коридору штаба. На стендах символика Советского Союза с гимном страны, который я слышал в записях.