У рассвета цвет заката.Книга 1 (СИ)

— Недовольства не выражал. Вечером мы ее продолжили. Генерал Сурдив, Ваш приказ выполнен, но я еще раз прошу оградить меня от притязаний капрала второго круга Стевнива.
— Нет.
— Но почему?
Задавать этот вопрос не стоило, еще и на фоне исчерпавшегося лимита, но у меня, похоже, лимит срывов не закончился и этот лег в общую череду.
— Не от меня зависит. Ступайте работать, майор Эргон.
Если капрал недовольства не выражал, то из генерала оно волной выплеснулось, до вздувшихся на висках жил и с размаху опустившейся на крышку стола руки. Понятно, в общем. Для амбициозного Сурдива, второго, а в период войны едва ли не первого лица империи, признать, что он вынужден терпеть прихоти какого-то недоумка из-за трепетного отношения Тиринеха Искорийского к отдельным родственникам, серьезный удар по самолюбию. Удивительно, что вообще признал. Да еще в такое время, в какое отыграться на мне не сможет. Выгорания побоится и для возведения в новый чин я ему нужна в идеальном состоянии, пышущая здоровьем и довольная жизнью.
И все же дразнить его дальше не стоило. Я подхватила папки, удалилась в свой кабинет. Переводить обгоревшие по краям листы донесений тугдолантского лейтенанта, командира роты, защищавшей крепость Оштарина, и корректировать сведения из них, и просто переводить переписку о поставках золотоносной руды из Краетола в Вимптлех. Вносить в сводную ведомость договора с орками и вытряхивать из «очага» обиженно сопящей зеленокожей всякую канцелярскую мелочь, успевшую перекочевать туда за время моего общения с Сурдивом.
Ровно в срок я отчиталась о выполнении задания, уточнила, что мой рабочий день окончен, и поставила генерала в известность о своем намерении посетить магазин одежды и переодеть свою подопечную во что-то более приличное.
— Идите, иси Эргон, — разрешил он, не отрываясь от бумаг. — Завтра в одиннадцать дополуденных без мигреней и в парадном мундире. Все ясно?
Все было ясно и все было хлитово. Абсолютно хлитово. Второй выход в город я вчера затеяла для исправления ошибок первого. С новыми шифровками, отменяющими запрос о помощи и предупреждающими, что агент Сон на прямую связь выйти не сможет. Шесть часов разницы между выходами и маячок у сквера. С такой скоростью ответы приходили крайне редко. До степени никогда. Теперь пришел. «Седьмой день второго зимовея. Полдень. М-три-шесть-Д-шесть-девять. Сектор четыре. Блокировка входа».
С начала языкового коллапса цифры из числительных в любой переписке исчезли, они были едины и перевода не требовали, поэтому все только словами. Везде, включая скользящие кодировки. На пятницу седьмого: М-три-шесть — отвлекающий маневр, Д-шесть-девять — локальный бой. План, недалеко ушедший от безумства. И все могло получиться. Риск на пределе, да. Но если будут работать айши… Они смогут уйти. Что-то громкое и буйное в четвертом секторе, на центральной площади, оттягивающее на себя внимание, и в ресторане останется только стандартная охрана. И кто-то, кто снимет блокирующие заклинания со входа. Могло. Только входы никто не разблокирует, это можно сделать лишь изнутри. Я бы нашла способ попасть в ресторан в нужное время, но я буду под Чарондолом, стоять и улыбаться, принимая из рук Сурдива новые ранговые шнуры.
Проверить забрали ли третью шифровку с предупреждением, я не смогла. Приказ генерала: дом не покидать, отдыхать. «Нюхачи» Тибикса исполнение приказа проконтролировали со всей ответственностью, отыгрывались за барьер. Не выпустили даже во двор. Ылхе, на очередное «Рына убьют», я велела идти спать. Вместо сна зеленокожая убрела на второй этаж и через несколько минут оттуда донесся не вой, но нечто настолько заунывно-тоскливое, что прекращать это я рванула бегом. Ылха сидела посреди комнаты, раскачивалась и выводила этот кошмар. Заунывно-тоскливое оказалось прощальной песней для Рына. Я подумала и прекращать ничего не стала, поставила «тихий» щит и ушла. Она имела право проститься с единственным, кого считала другом. А я имела право не заботиться о его врагах, пусть слушают.
 
Из окон, выходивших на ресторан, лиц было не разглядеть. И незачем. Я и так знала, как выглядят морды за столиками в добровольной части, не раз видела. И глаза тех, кто попал в часть обязательную, видела. Я смотрела не на них. На единственную фигуру в ярко освещенном офицерском блоке. Райнар стоял. Второй день. Завтра его могли бы спасти. Теперь неизвестно.
Нервы у отдела удаленного слежения оказались куда слабее моих, а казалось бы — спецы, профи, ко всякому должны быть приучены. Видимо, прощальные песни орков в состав «всякого» не входили. Не прошло и двух часов, как полыхнул барьер, пока предупредительно. Дурное состояние срыва с сопутствующей ему мелкой мстительностью, неумной, удовлетворения не приносящей, но упорно прорывающейся, расставаться со мной не хотели, потому еще полчаса я «спала» и настойчиво изъявляемого желания войти в дом не слышала. А после, под несмолкаемый аккомпанемент Ылхи, расписывала нервным спецам второго отдела великолепные перспективы наслаждаться ее пением не менее девяти ближайших дней, как положено по орочьей традиции.
Традиция была реальная, выбранная из известных мне, как самая подходящая, пусть и привязанная к противоположному событию, и на ходу адаптированная под ситуацию. Горестные песни каждый год пели женщины, подарившие племени вместо сына-воина никчемную дочь. По дню за каждый прожитый год, пока не станет взрослой, примерно лет до двенадцати. У зеленокожей изгнанницы родительница в зоне доступа отсутствовала, а традиции орки исполняли неукоснительно. Вот и пела она сама. Такая версия мне самой нравилась больше, чем настоящая. Бессмысленное самоуспокоение, но… От прощальной песни по живому Райну мне было не по себе.
На требование прекратить безобразие я вежливо послала их к Сурдиву. Как к непосредственному начальству. В ответ они послали запрос своему непосредственному начальству, те своему… Судя по времени ожидания, до генерала эта цепочка дотянулась, так что можно считать, дошли. И вернулись с положительным ответом, первоначальное требование несколько изменившим. Теперь мне предписывалось ограничить исполнение традиции одним помещением, выбрать его немедленно, оградить «тихим» щитом и категорически запретить «животному» выть в других местах.
Ничего я выбирать не стала, уже на законных основаниях вернула «тихий» щит, снятый прежде, чем впустить «нюхачей», на ту комнату, что облюбовала Ылха. «Следилки» в ней они деактивировали сами. Логично. И логика не в заботе об операторах удаленного слежения, как именовались они официально, излишней заботливостью в Киллитенсе не страдали, а в нормальной продуктивности несения службы. Устранение распыляющей внимание помехи в работе с основным объектом. В другое время меня, скорее всего, вынудили бы заставить зеленокожую замолчать, это в лучшем случае, в худшем — помеху устранили бы полностью, но не в преддверии намеченного на завтра представления.
В его утреннем преддверии и генерал был крайне любезен, приветлив. Любезно и приветливо напомнил:
— Ведите себя правильно, майор Эргон, не усложняйте себе жизнь.
А объяснения по поводу вечернего инцидента отложил на потом. Лучше бы он мое повышение отложил. И чем на дольше, тем лучше, в идеале — до никогда.
Стевнив же вообще любезность прямо-таки источал, сочился слащавыми комплиментами и предварительными поздравлениями, рассыпался в обещаниях совместного празднования нового звания. Руку подал, помогая в генеральский экипаж забраться. Руку я проигнорировала, затем еще раз проигнорировала, у перехода. Без третьего игнорирования обошлось, в Сантии оказаться в седле я успела до появления капрала.
Сантийский переход был одним из зачатков переходов, по каким-то причинам не ставших полноценными. В Тугдоланте таких насчитывалось около тридцати, разбросанных в произвольном порядке меж городами. Пользовались ими только в экстренных случаях, для постоянных перемещений они просто не годились. Пройти через такой единовременно мог лишь один человек в несколько минут, именно, несколько, интервалы были нестабильны, а силу из магов подпитки на каждое перемещение переход тянул в неимоверных количествах.