Переходы

Весь день мы ели и пили, и Артопулос все подробнее излагал свои планы касательно Общества, которое после исчезновения Матильды застал в плачевном состоянии: библиотека разорена, финансовое положение расстроено, репутация загублена настолько, что хватит всего одного пальца, чтобы пересчитать всех членов.
— Разумеется, если, дружище, — добавил он, медленно воздев второй палец, — я не полностью вас расхолодил и вы все еще собираетесь вступить в Общество.
— Естественно, собираюсь.
— Счастлив это слышать. Я намерен сделать все, чтобы вернуть Бодлеровскому обществу его прежнее положение.
— Какое именно?
— Оно было одной из самых именитых литературных организаций во Франции. И будет таковой снова. Но на данный момент я — единственный ее член с правом голоса, а устав требует как минимум двух при принятии любого решения. Я приглашаю вас вступить в общество не только потому, что мне нравится форма вашей нижней губы. Я просто не могу ничего предпринять без второго голоса. Работа Общества парализована. С вашей помощью оно вновь станет лучшим и самым уникальным литературным объединением не только во Франции, но и во всем мире.
За такими беседами мы провели вместе всю середину дня. Потом вернулись в Бодлеровское общество. Артопулос хотел показать мне одну вещь, главный бриллиант коллекции Общества. Он провел меня в библиотеку. По пути я незаметно разглядывал окружающее. Все было таким, каким сохранилось у меня в памяти. За три десятилетия моего отсутствия Матильда не поменяла ничего. Когда мы добрались до цели, Артопулос вытащил из ряда книг брошюрку в переплете из пурпурной кожи, с золотым тиснением. Открыл наугад. Мне предстали знакомые вытянутые наклонные буквы.
— Рассказ Шарля Бодлера, доселе неведомый миру, «Воспитание чудовища».
Артопулос будто специально испытывал мое самообладание. При виде книжки пришлось силой пресечь поток нахлынувших воспоминаний. И вновь явилось чувство, что за мной крайне пристально наблюдают, вновь пришлось подавить внутреннюю бурю и изобразить полное неведение. Непростая задача.
— Он хорош?
— Возможно, самое правдивое из всего им написанного.
— Мне очень хотелось бы прочитать.
— Вступив в Общество, дружище, вы сможете это сделать. А процедурой займемся прямо сегодня.
Мы проговорили до поздней ночи, так что я воспользовался приглашением Артопулоса и остался в гостевой спальне. Как-то так вышло, что мы мгновенно сделались неразлучны. Но под поверхностью чувствовался некий зловещий ток, и подтверждение тому мне удалось получить уже на следующий день в читальном зале Лабруста в Национальной библиотеке, где отыскалась газетная заметка, посвященная недавней гибели Эдмонды де Бресси и Люсьена Рёга. То, что мне сообщил Артопулос, полностью соответствовало действительности, но он опустил одну-единственную и при этом важнейшую деталь: у обоих трупов были вырезаны глаза. Перед моим мысленным взором тут же встал Короли, старик из миссии, которого убили аналогичным образом после разговора со мной. Хотя убедительных доказательств у меня не было, все указывало в одном направлении: похоже, что Мехеви, а точнее, Жубер уже был не капитаном корабля, а президентом Бодлеровского общества. Он сумел поместиться в самый центр паутины, в которую можно ловить добычу. При этом, если гипотеза моя верна, поймав меня, он не стал убивать. Почему именно, на долгие годы превратилось в загадку нашей дружбы.
На протяжении нескольких лет мы с Артополусом оставались неразлучны. Обедали, как правило, в полдень, в основном — в «Мезон Доре», а случалось, что в «Кафе Англэ» или в «Кафе де ла Пэ», там же и ужинали. Каждый день обменивались несколькими письмами, по почте или pneumatique, а как только появилась возможность, поставили у себя в домах телефоны. Мы регулярно посещали салоны Мадлен Лемэр на улице Монсо и Лоры Эйман на авеню Оша. Мы делили ложу в Опера и покровительствовали одним и тем же русским балеринам. Артопулос любил скаковых лошадей, и мы часто появлялись вдвоем на ипподроме. С помощью своих связей он облегчил мне вступление в Жокейский клуб, несмотря на мое неавантажное происхождение. По воскресеньям мы ездили кататься на его «Ришар-Бразье» или совершали верховые прогулки по тенистым дорожкам Булонского леса, салютуя каретам гранд-дам парижского полусвета. Летом отправлялись отдыхать в Кабур.
 
Артопулос был воплощением современного джентльмена. Сигары его обвязывали персонализированными колечками золотой бумаги. Рубашки он носил от Уорта или Редферна, стирать и гладить их отправлял в Лондон. Если устраивал званый ужин, то строго следил за тем, чтобы на каждых троих гостей имелось по одному лакею. Дом его круглый год был полон букетов, предпочтительно хризантем, которые еженедельно заказывали у Лашома или Леметра. Кофе он пил исключительно от Корселе, подавали его в серебряном кофейничке с инициалами «АА», а к нему — очень горячее молоко в фарфоровом кувшинчике. К чаю он предлагал птифуры от Ребатте и бриоши от Бурбоннё. Никогда ничего не требуя взамен, Артопулос постоянно мне показывал, что я желанный и званый гость в его мире, мире soirees и маскарадов, охот и прогулок под парусом, кабаре и казино. Щедрость его в мой адрес была безгранична. Единственное его сожаление — и в этом смысле он частенько ласково меня журил — состояло в том, что я отказываюсь смотреть ему в глаза.
Весь этот период Бодлеровское общество процветало, по большей части благодаря харизме и связям Артопулоса. В момент наивысшего расцвета, около тысяча девятьсот десятого года, в членах Общества состояли такие светила, как графиня де Шевинье, Робер де Монтескью, Люсьен Доде, граф Анри Греффюль, Антуан Бибеско и Анна де Ноай. В нашей гостевой книге мелькали имена герцога Орлеанского, вдовствующей императрицы, короля Греции, сербского претендента на трон Ка-рагеоргиевича, принца Карла Эгона фон Фюрстенберга и банкира Бишофсхайма. Однажды нас даже посетил принц Уэльский в качестве гостя Одиль де Ришелье.
Что он во мне нашел? Что я для него значил? Чего он от меня хотел? Он не говорил, а я не спрашивал. Ни разу мы не коснулись вопросов моего и его происхождения. Они просто висели между нами, точно странные скрепы, непроговоренные, но неизменные. Будь я даже уверен в том, что он именно тот, кем я его считаю, вряд ли бы сумел сообразить, что с этим делать. Плана как такового у меня никогда не имелось, при этом буйная вспыльчивость, на которую, как я знал, он был способен, никогда не затмевала сияния нашей дружбы. Похоже, цели своей я мог добиться, попросту находясь с ним рядом. За все годы нашей дружбы не произошло ни единого убийства, никаких выколотых глаз. Или мне нужно было дождаться, чтобы он кого-то убил, дабы перейти к действию? Но даже если так, что я могу предпринять? Мне, понятное дело, придется в свою очередь убить его. Я чувствовал, что решительно на это не способен. Чем воспользоваться? Пистолетом? Ножом? Ядом? Все это было непредставимо, а поскольку нам было так несказанно хорошо в обществе друг друга, я решил пока пустить все на самотек.
Довольно скоро в голове моей закрепилась мысль: нет у меня ни малейшего желания проводить всю жизнь в качестве прославленного шарлатана, питающегося доверчивостью малограмотных и убитых горем, вне зависимости от их состоятельности и благородства их происхождения. Я хочу для себя более почтенной доли. Значит, нужно сделаться алиенистом. Я начал изучать психологию, сперва в качестве вольнослушателя, ибо официального образования у меня не было. Сидя в аудитории в Сорбонне, я делал подробные заметки, а потом читал все, что мог отыскать в библиотеках. Занимался с репетиторами, бесплатно работал ассистентом в лаборатории. Артопулос подергал за нужные ниточки, и довольно скоро меня зачислили в студенты.
Через год после поступления меня взяли на подготовительный курс, я начал изучать медицину. В тысяча девятьсот восьмом я получил диплом врача и поступил в аспирантуру по психологии. Я с самого начала постановил, что буду пользоваться нетрадиционными методами: лечить с помощью гипноза. Идея эта была не нова. Ее уже рассмотрело и в итоге отвергло предыдущее поколение алиенистов. Но у меня было перед ними важное преимущество.