Переходы

— Боюсь, это довольно грустная история. Дело в том, что предыдущий президент пропал. Строго говоря, на данный момент я единственный член общества, а значит, его президент по умолчанию.
Эта новость преисполнила меня тревоги. Матильда была, пожалуй, самой трезвомыслящей из всех известных мне людей. Не из тех она, кто станет исчезать. И странно слышать, что Артопулос единственный член Общества: что случилось с Люсьеном? Мне очень хотелось расспросить его подробнее, но интуиция призывала не форсировать события.
— Как же можно исчезнуть в наше-то время, при существовании газет, телеграфа и паспортов?
— Это происходит куда чаще, чем вы можете себе вообразить. Люди исчезают постоянно. — Аристид задумчиво жевал омара. — Боюсь, речь тут идет о несчастной любви.
— Вот оно как. — Мне хотелось, чтобы он и дальше развивал эту тему, но при этом не чувствовал степени моей вовлеченности.
— Мой друг, вы вступаете в Бодлеровское общество в занятный период его истории. В момент его величайшего расцвета, году в тысяча восемьсот семидесятом, в Обществе состоял пятьдесят один человек. То были лучшие литературные умы Парижа, а председательствовала основательница Общества, мадам Эдмонда де Бресси. Но мадам Эдмонда приняла участие в Коммуне, отправилась в изгнание да так и не вернулась. Общество она оставила на попечение своей компаньонки Матильды Рёг. Матильда происхождением из рабочего класса. Она, по сути, неграмотна, и ее председательство в столь почтенной организации иначе как скандальным не назовешь. У нее есть незаконнорожденний сын, поговаривали даже, что она была проституткой, прежде чем мадам Эдмонда своим решением сделала ее главой нашего Общества. Матильда до последнего времени всем и управляла, но, боюсь, чрезвычайно неудачно. Положение наше плачевно. Насколько я понимаю, от состояния мадам Эдмонды почти ничего не осталось. Все растрачено. Как мне представляется, Матильда просто ограбила ее и сбежала. До моего вступления в Обществе было лишь трое членов: мадам Матильда, мадам Эдмонда, ныне проживающая среди дикарей в южных морях, и Люсьен Рёг, сын Матильды, профессиональный бродяга, вечно шляющийся по каким-то экспедициям. Люсьен отправился в южные моря в надежде отыскать Эдмонду, которой никто не видел уже двадцать лет. Похоже, что он ее не только нашел, но и непонятным образом убедил вернуться во Францию. Как это ни печально, и Люсьен, и Эдмонда скончались по пути обратно в Париж.
К счастью, обителью мне служило тело лицедея, ибо, хотя слова Артопулоса и стали для меня ударом, возникло ощущение, что меня внимательно рассматривают. Если не считать легкого движения бровей и хмыканья, изображавшего определенную заинтересованность, лицо мое осталось неподвижным. Взяв стоявший передо мной бокал, я медленно отпил, вновь откинулся на спинку стула и слегка склонил голову набок, будто выслушивая занятную историю про совершенно незнакомых мне людей.
— Как так вышло?
— Они ехали поездом из Нанта в Париж, в одном купе. Насколько я понимаю, у мадам де Бресси незадолго до того случился приступ невралгии. Люсьен должен был за нею ухаживать. Он, как считается, убил ее ножом для бифштекса, а потом вонзил его себе в грудь.
Сердце у меня так и бухало.
— Зачем ему это понадобилось?
— В высшем парижском обществе очень хотели бы это понять. Если вас интересует мое мнение, нет ничего удивительного в том, что мужчина, воспитанный двумя женщинами, склонен к истерикам.
— Возможно, Матильда от горя решила бросить прежнюю жизнь и отправилась в скитания. — Такое предположение выглядело вполне уместным. — Случается, что человек уходит из дома и никогда уже не возвращается.
— Да, я про такое слышал, — ответил Артопулос. — Алиенисты именуют это амбулаторным автоматизмом. Насколько я понимаю, к нему особенно склонны представители рабочего класса. Итак, поскольку Матильда исчезла неведомо куда, похороны пришлось организовывать мне. Кончилось тем, что я оплатил участок на Монпарнасском кладбище из собственных средств. Взял на себя смелость поместить их в общий склеп под прекрасной серо-розовой мраморной плитой, где начертано название Бодлеровского общества.
 
Артопулос вернулся к омару. Я следил, как ест этот любопытный персонаж. Он поглощал блюдо быстро, набивал рот до предела, а потом жевал, как кролик. Я, со своей стороны, полностью лишился аппетита. Замети в это, Артопулос перестал жевать и уставился на меня с раскрытым ртом — полностью загруженная вилка застыла у самых губ.
— Что такое? — спросил он, опуская вилку. Я вновь ощутил на себе его пристальный взгляд.
— Прощу прощения за мое невежество, но кто такие алиенисты? — осведомился я, переводя разговор на более безобидную тему.
Артопулоса явно удивил этот вопрос. Он приподнял брови — они образовали две безупречные дуги.
— Да чтоб вас, старина, вы где были последние двадцать лет? — Я заметил, что в усах поблескивает розовый кусочек омара.
— Прошу не судить меня строго. Все мое образование сводится к четырем годам во французской семинарии в Риме.
Брови поднялись еще выше, до середины лба.
— Удивительное дело. И что заставило вас бросить семинарию?
— Кризис веры.
Артопулос рассмеялся.
— Очаровательно! Поведайте, будьте так добры, в чем состоял этот кризис веры?
— Я усомнился в катехизисе. Усомнился в существовании души.
Он целую секунду смотрел на меня, прищурившись, потом вернулся к утолению голода.
— Знаете, милый мальчик, из вас бы из самого вышел прекрасный алиенист. Впрочем, могу вас заверить: сам я не испытываю подобных сомнений.
— Правда? Вы верите, что у вас есть душа, которая попадет в рай или в ад, в зависимости от ваших поступков при жизни?
— Я не сказал, что верю в посмертное существование. Я верю в существование души, а это совсем другое дело.
— Что заставляет вас так твердо верить в ее существование, если нет жизни после смерти?
Артопулос вновь вгляделся в меня, прищурившись.
— Представляется мне, мой мальчик, что мы станем лучшими друзьями. — Он жестом велел официанту вновь наполнить наши бокалы, отхлебнул, погонял вино во рту. Проглотив, продолжил свою речь (оказавшись с кем-то наедине, Артопулос не говорил, а произносил речи, и каждая как бы предназначалась многочисленному собранию): — Алиенизм, почитай, самое изумительное направление современной науки. Алиенисты утверждают, что общество наше наконец-то стоит на пороге раскрытия глубочайших тайн человеческого бытия. Говорят, что в будущем не будет страданий. Что для наших нравственных терзаний будут изобретены лекарства столь же действенные, как и для физических недугов. — Он засунул огромный кусок в свой бездонный рот, совершил несколько кроличьих жевательных движений, проглотил, вернулся к разговору: — Я, со своей стороны, далеко не полностью в этом убежден. Если у нас нет души, мы ничем не лучше животных. Я, к примеру, ничем не отличаюсь от этого омара, — пояснил он, указывая на оголенный скелет ракообразного. — Но кто из нас двоих кого ест? — Он улыбнулся кончиками губ. — Сам факт, что я ем этого омара в этом ресторане, в этом городе, служит для меня достаточным доказательством того, что между нами нет нравственного равенства. У меня есть душа, и пока я жив, она вечна. Как же все-таки вы медленно пьете. Это надо исправить.
Артопулос оказался персонажем необычайно занятным, не без определенной доли лукавства. По ходу разговора он расспрашивал меня о родных, происхождении, образовании, положении, познаниях в поэзии так, что большинство на моем месте и не заметили бы, сколько успели о себе разболтать. Пришлось выложить ему больше, чем входило в мои намерения, хотя он так и не узнал, что его визави до самого последнего времени был лицедеем и соблазнителем старушек, и уж всяко не проведал про переход из тела Эдмонды. У него сложился образ недавно прибывшего в Париж молодого человека, унаследовавшего приличные средства, не имеющего никаких обязательств, экзотического происхождения и со склонностью к дилетантству.