Ведьмин рассвет

Понял, что любви одной недостаточно?
– Убили его, – дядя понял мой вопрос, пусть бы и не произнесла я его вслух. – В лесу… аккурат по осени. Охота тут, не в заповедных, в наших лесах. Лесной народ дичину выпроваживает, когда много косуль с кабанами – это тоже для леса не очень хорошо, вот они и гонят. А тут, стало быть, охотники съезжаются… стрелять начинают. Порой так, что спасу нет.
– Застрелить фэйри? В лесу? – Лютобор чуть нахмурился. – Это… как-то… сказочно звучит, уж извините.
– Тут не знаю… это я уже после выяснил, что да как. Той осенью меня уже тут не было. Сбежал. Отец после того, как Анька у Барвинихи поселилась да со своим мужем… пусть они по нашим законам и не расписаны были… в общем, он совсем разум потерял. Мать смертным боем бить стал. Мол, она за дочкой не досмотрела, виновата. Мне доставалось, Федьке. Но я за то лето крепко вдруг вытянулся. И как-то в ответ толкнул. А потом и по уху заехал. Потом вовсе как-то… мать оттаскивала. Я плохо помню, что да как… будто пелена ярости на глаза упала. Наверное, если бы не она, убил бы. И понял, что убью всенепременно, если останусь. Паспорт забрал. Предложил маме уехать в город, но отказалась. Сказала, что любит его, что не бросит… вот как так?
Ответа у меня нет.
И ни у кого.
– Я тогда ушел… к Аньке заглянул попрощаться. Она меня поцеловала. И подарила обережек. Простенький такой.
Дмитрий коснулся шеи.
– Он меня и спас… она хорошая была. И останься я… от этой мысли по сей день отделаться не могу, что если бы остался, глядишь, все бы и иначе сложилось бы… даже если б зашиб его… оно, конечно, грех даже думать, но… может, оно меньшим злом вышло бы? Хотя зла меньшего и не бывает. В общем, я у них переночевал, а там мне Барвиниха письмецо сунула. Она-то сама бездетная, а вышло, что многим помогла. Вот и остались связи. С этим письмецом я и поехал, сперва в Жердовку, а там и дальше… к Павлу Степановичу попал. Думаю, что видела она во мне, и тьму эту, и дурь. Понимала, что сам не справлюсь, а если укорот не дать, беда будет.
Водя в реке пошла мелкой рябью, и желтый лист, из тех, первых предвестников осени, что в июне родятся, закружился на этой воде.
– Пал Степаныч в корпус меня определил. Кадетский. Сказал, что силы во мне изрядно, а вот мозгов и дисциплины нет. Я-то не слишком радовался, да понял уже, что сам там, на воле, не выдюжу… после корпуса в армию пошел. Там и прижился. Не буду врать, что крепко по дому скучал. Сперва-то Аньке письмо написал, да… потом как-то то одно, то другое. Жизнь новая. Такая, которой я тут не видел. Закружила, завертела… а там… там всякого случалось. Да и не скажу, не буду врать, что сильно мы с Анькою близки были. Она мне не писала. Я ей. Мать меня вовсе прокляла, когда поняла, что я всерьез ухожу. Федька тоже… он не хотел с отцом оставаться. Ну вот и вышло, что без семьи мне было проще. Вроде как за делами укрылся и нет их. А дела-то… меня еще в кадетском заприметили. И предложили перейти.
Он замолчал и почему-то поглядел на Лютобора.
– Особое подразделение? – тихо сказал тот.
И Дмитрий кивнул.
Уже для меня пояснил.
– Разным занимались по воле батюшки-Императора. На мне по сей день клятв о неразглашении, что блох на бродячем кобеле. Ну да… в последние годы все больше по аномалиям энергетическим. Оно и хорошо… лучше аномалии, чем с людьми воевать.
Он руки поднял.
– И вышло так, что пришлось по миру помотаться. А там и осесть под чужой личиной, да за чужой жизнью приглядывая… тогда-то и начал задумываться о том, кто я есть. Все думал, как дело закончится, так вернусь домой. С мамкой помирюсь. Отец, чай, не рискнет меня тронуть. Федьку вон в люди выведу, если захочет. Аньку… я ей подарок выбрал. Там… когда сам не собой становишься, в голове колобродить начинает. Чем дальше, тем больше размывается граница. И перестаешь понимать, кто ты есть на самом-то деле. Вот и цепляешься за все, лишь бы не свихнуться. А у меня и зацепиться, как выяснилось, не за что.
Я прикусываю губу.
И молчу. Гляжу на воду и молчу.
 
– Десять лет… это, конечно, не самый большой срок, но достаточно, чтобы почти сойти с ума. А потом… потом все пошло не по плану. Там, где я был, порой случается, что вечером одна власть, утром другая… а там и бунты, мятежи, и всякое… иное. Главное, что объект, за которым я присматривал, проходил по первому уровню потенциальной опасности. Присматривал изнутри, потому как были и те, кто вроде как курировал работу извне, я и за ними заодно. Так вот, этот объект попытались захватить. И у них получилось, да… почти… закончилось все стихийным выбросом энергии. А он вызвал пробуждение части… – Дмитрий замолчал и дернул шеей. – Это уже закрытая информация. Главное, что выбирались мы… долго выбирались.
– Тебя там? – поинтересовался Лют. – Энергетическая… болезнь?
– И она тоже. Говорю ж, долго выбирались. По горам, по… свои-чужие, такая круговерть, что и не понять, кто да где. На мне гражданские, которых я и поставлен был охранять. Не приспособленные совершенно, но как-то тянулись, старались. И я тянул. Повезло. Пару месяцев и вышли. К своим. Там-то я и отключился… честно, даже не помню, как в больничку попал. Очнулся уже там. Мне и говорят, что, мол, два года как лежу… и что хрен его знает, сколько еще лежать буду. Повреждения и все такое… ладно рожа, я и раньше особо красавцем не был, а вот нервная система – другое. Сперва-то я и руками еле-еле шевелил.
Не хочу сочувствовать.
И пялюсь на воду до рези в глазах. Солнечный свет отражается, потому-то и больно. Глазам. И еще губы пересохли совершенно. Облизываю их.
Уйти бы, но…
Я же пришла, чтобы узнать о себе. Кто сказал, что это будет приятно.
– Потом судороги… приступами. И лекарства не помогали. Целители тоже мало что могли. Меня определили в госпиталь для ветеранов. На постоянное проживание.
А про энергетическую болезнь нам рассказывали. Редкое явление, если подумать, потому что все люди в той или иной мере способны поглощать силу. Просто у не-магов она в теле не задерживается.
Правда, если поток силы высокой концентрации, то начинаются нарушения.
Разного рода.
Обратимые большей частью, но…
– Бросить меня не бросили, тут врать не стану. Целители при отделе состоят хорошие. Да и возили ко мне и тех, что московские, и профессора даже одного из Петербурга. Им и самим, как понимаю, любопытно было. Редкий случай.
Полагаю, на нем не одну монографию написали.
– С сестрой ты не связывался, – уточнил Лют.
– Нет, – Димитрий покачал головой. – На кой я ей нужен был? Прогнозы один другого веселее. То ли останусь навек лежачим, то ли смогу все-таки в инвалидную коляску сесть, но приступы все одно будут. И после каждого – откат… и выходит, что как здоровый был, так не вспоминал. А тут…
Наверное, оно бы правильно.
Только горько. До того, что язык к нёбу прилипает от этой невысказанной горечи.
– Не знаю, почему я не сдох. Из упрямства, наверное. Я ж по жизни еще тот идиот упертый. Но… пару лет и в кресло пересел. Там и на ноги встал. Рожа вон как-то затянулась. Остальное… в храм заглянул. Честно, в первый раз от тоски, потому как заняться-то особо нечем. А в нем мне стало… хорошо. Не в том плане, что резко снова уверовал, нет. Просто… как внутри что-то да отпустило. И задышалось. Потом уж заметил, что в храме никогда-то приступов не бывает. И что поправляться я стал, вопреки прогнозам. А там и разговорился с одним батюшкой, тоже из бывших, из военных.
– И тоже решил стать?
– Видений не было, – Дмитрий развел руками, правда, получилось неловко. – И прозрений тоже. И путь этот… скорее уж я не видел другого для себя. В госпитале мне, как на ноги встал, намекнули, что койка казенная и другим пригодится. А я ходячий. За стенами… ну да, есть квартирка, есть пенсия и по выслуге, и по ордену…
– «Георгий»?
– «Первозванный», – уточнил Дмитрий.
А я… снова не нашлась, что сказать.
Орден Святого Апостола Андрея Первозванного – высочайшая награда. И кавалеров его за всю историю едва ли сотня наберется, особенно если живых.