Ведьмин рассвет

То есть, он хочет сказать…
– У нас с ними давний договор был. И я вот его подтвердил, когда приехал, потому как… – тяжкий вздох. – Личное личным, но и мы, и они понимает, что друг от друга деваться некуда. Они леса окрестные держат. Тут и зверье, и ягоды, и грибы, и травы всякие. Ими и торгуют, а еще снадобьями. Мы же им – хлеб вот, ткани, утварь всякую… ну как, мы, с нами-то все больше по мелочи всякой, а так есть представитель Торговой гильдии Его императорского Величества.
Как сказка.
Почти.
Что я знаю о фэйри? Да ничего, почти… живут в лесах, где-то там, за океаном. И в холмах еще, которые не совсем холмы, а… что?
Снова общие фразы?
Общинные дома сложного устройства? Традиционная архитектура с ярко выраженными национальными элементами? А еще структура у них семейно-клановая. И тщательно соблюдаемый принцип территориальности.
Понимай, как знаешь. Раньше-то мне большего и не требовалось. Если подумать, то зачем? Где студентка Ласточкина, пусть и старательная, но слабосильная и с ясной перспективой будущей жизни, и где заморские фэйри.
– Когда еще дед мой был жив, то они в деревню заглядывали. Не так, чтобы часто, но и дивом не было. И наши к ним ходили… особенно Барвиниха.
– Ведьма? – Лют выразительно посмотрел на меня.
– Теперь-то понимаю, что слабенькая, – Дмитрий задумчиво повертел в руках травинку. – Учиться она точно не училась, да и могла немногое. Зубную боль заговорить или вот роды принять, тут до акушерского пункта далеко. Да и ей наши больше верили. С коликами шли младенческими, со спинами потянутыми, с ушибами. Чего серьезного если, то она в больничку сама отправляла. Зелья варила еще. За ведьму её держали. А она в лес хаживала. И с лесным народом ладила неплохо. Вот… сестрица моя по нашим меркам особой красотой не отличалась. Худая очень. И фигура такая… мальчишеская. У нас тут более традиционные вкусы. Еще веснушки были. Отец её вечно шпынял, что страшная, тощая и рябая, что жених, которого он отыскал, того и гляди откажется. Извини. Сложно рассказывать. Скачу с одного на другое, чтобы все и сразу… к тому-то времени он с Барвинихой разругавшись был. Его бы воля, вовсе бы выжил. В церковь её запретил пускать. В деревню тоже. Бабы все одно бегали, но тайком уже. Боялись его крепко. Не о том надо. О сестре… не знаю, где и когда сестра ними встретилась. В лес она ходила… пусть и не слишком собою хороша, но травы знала, да и ягоды собирала, как никто. Их отец сдавал на заготовку.
А деньги, надо полагать, оставлял себе.
– Она землянику приносила, огромную, сладкую. И чернику… нам бы задуматься, откуда такая, но… матушка тогда старалась лишний раз отца не гневить, а потому или не понимала, или не хотела. Я с отцом воевал, но без особого успеху. Федька отсиживался, соображал с малых лет, что лучше под горячую руку не соваться. Анька в лесу все, то одно, то другое… отец и похвалил как-то, мол, хоть неказистая, а работящая. Мужу будущему оно нравится.
До замужества, подозреваю, дело не дошло.
К счастью?
Или…
– Ведьмина ночь была… проклятая. Отец требовал, чтобы ночью этой люди не спали, чтобы молились в храме. И все-то были, все… а она не пришла. Кого бы другого он, может, и не заметил бы. Но Анька… – Дмитрий покачал головой. – Не знаю, готовилась ли она, планировала ли или же вышло все случайно. Думаю, что случайно, иначе она б хоть вещи свои из дому забрала. Она ведь знала, где документы лежат. И я… я бы помог. Я тогда как раз раздумывал, как бы сбежать. И сбежал бы, да мне и шестнадцати не было. Поймают и домой вернут. А отец точно пришибет. Вот и выжидал, тянул, дни считал за днями, когда ж смогу-то… Анька не сама появилась. Потом. На утро. Барвиниха пришла. К полудню… отец тогда дом обыскал. И всех-то Анькиных подружек тоже расспросил. И выяснилось, что давно-то она ни с кем не дружит, с ранней весны еще. Что в лес уходит на целый день, а куда и где – никто не знает. Он тогда уже, думаю, понял, что и к чему. Мужиков созывать начал. На том все и затянулось. Староверы, может, и крепко свой порядок блюдут, да только в большинстве своем понимают, где порядок, а где – статья уголовного кодекса. И что, прежде чем воевать с нелюдями, надобно выяснить, что да как. Расспросить. Может, дело-то обыкновенное.
 
Он явно повторял чужие слова, услышанные когда-то да в душу запавшие.
Мы… слушали. Просто вот слушали.
– Тут-то Барвиниха и пришла. Они тогда в нашем доме засели. Отец, да старейшины… четверо их было, кто имел право говорить за всех, хотя все одно решал дед Никифор. Как бы он сказал, так бы и стало. Меня выгнали, само собой, но я свой дом знал, скоренько нашел, как вернуться тишком. Интересно было. Да и Анька… она добрая. И меня всегда жалела. В общем, в тот день многое переменилось. Казалось бы… все просто. Анька в лесу встретила кого-то из тех, иных. Не сказать, чтобы вовсе удивительное дело, обыкновенное даже по нашим местам. Ей бы встретить и разойтись, а вот… чем-то она зацепила его. Так-то они с людьми кровь не мешают. Редко случается, чтобы иначе. Признаюсь, потом пытался понять, но что-то там с силой связано. Хотя какая у Аньки сила? Не знаю. Главное, что любовь у них произошла. Взаимная. И такая, что разом из головы все наставления вылетели, и страх перед отцом, и жених им найденный.
Любовь, она такая.
Недалеко от безумия. Да и… почему-то я вдруг ясно поняла, что до этой любви ничего-то хорошего в маминой жизни не было. Страх. Работа. Молитвы. Предназначение. И понимание, что из этой клетки, навязанных, чужих обязательств ей не вырваться.
А тут вот шанс.
На счастье.
Пусть недолгое, пусть такое вот, краденое, но все одно.
– Удивительно, что и паренек тот… он тоже из дому ушел. Лесному народу человеческая невеста не по нраву пришлась, да… а он вот заупрямился. Вдвоем они к дереву пошли… к какому – не спрашивай.
Не буду.
Догадываюсь.
Тот ли дуб? Иной ли?
– Главное, что без спросу, без благословения под этим дубом встали. И клятвы произнесли. И кровь смешали. По старому обычаю.
Лютобор только головой покачал.
– Барвиниха там и встретила этих… блаженных, как она сама сказала. Уходить собрались, куда глаза глядят. Ни документов, ни денег…
Сколько ей было?
Восемнадцать?
А тот парень, который мой отец… странно, у меня отца никогда-то и не было, а тут вдруг…
– Она их к себе отвела. И пошла к отцу моему. Договариваться. Чтоб документы сестрины отдал. И денег ей выделил, в приданое, коль обещал.
– Не самая разумная затея… – заметил Лютобор. – Если ваш отец был настолько фанатичен, то…
– Не скажи, – покачал головой Димитрий. – Он, конечно, как понял, о чем она твердит, в ярость впал. Так орал… и словами… в жизни подобных от него не слышал. Потом стал требовать, чтоб все собрались. С ружьями. С огнем. К холму пошли. Чтоб нелюдей за позор покарали. Но тут уж его не послушали.
А мне вдруг холодно стало.
Разом.
И пальцы заледенели. Я их ко рту поднесла, подула…
– Никифор, помню, встал. Заговорил. Мол, если девица выбор свой сделала, то так тому и быть. Ушла из дома отцовского? Пускай. Но отныне двери в этот дом запереть надобно и обратно не пущать. А войну начинать по-за дури девичьей он не собирается. Ну и остальные… а средь них – жених Анькин. Сказал, что, мол, раз так все вышло, то пускай. Что вины отцовой он не видит, ибо в любой бабе бесы сидят, однако же подарки, невесте дареные, вернуть надобно. И деньги, что за нее уплочены.
Надо же, до чего интересно.
Подарки?
Деньги?
– Отец стал орать, что Аньку назад притащит, что дурь из нее выбьет, но… кому она нужна, нелюдем порченая.
Сказал. И осекся.
– Извини. Это я то, что тогда слышал, повторяю… ну а Барвиниха добавила, что Анька уже совершеннолетняя. И коль отец дурить вздумает, она жалобу напишет. Участковому. А участковый – её крестник, это все-то в округе знали. Вот…
Объясняет.
Многое.
Кроме того, что… если у них такая любовь. Если он, тот безымянный фэйри ради матушки моей из семьи ушел, к людям, то… то куда он после подевался?