Борис Слуцкий: воспоминания современников

 
 
Лакирую действительность —
 
Исправляю стихи.
 
Посмотреть — удивительно —
 
И смирны и тихи.
 
И не только покорны
 
Всем законам страны —
 
Соответствуют норме!
 
Расписанью верны.
 
 
 
Чтобы с черного хода
 
Их пустили в печать,
 
Мне за правдой охоту
 
Поручили начать.
 
Чтоб дорога прямая
 
Привела их к рублю,
 
Я им руки ломаю,
 
Я им ноги рублю,
 
Выдаю с головою,
 
Лакирую и лгу…
 
 
 
Все же кое-что скрою,
 
Кое-что сберегу.
 
Самых сильных и бравых
 
Никому не отдам.
 
Я еще без поправок
 
Эту книгу издам!
 
 
Но без поправок не получалось. К тому же во все книги Слуцкого, выходившие при его жизни, талантливые стихи проникали не так уж часто, а самые талантливые оставались в переплетенных тетрадях. Может быть, именно поэтому Борису при жизни явно недодали. Он как-то обронил в разговоре: «Считается, что я поэт так себе, а ведь я поэт ничего себе…»
Немалую роль в этой недодаче сыграла, как мне кажется, нелюбовь Бориса к литературной тусовке. Тогда еще этого слова не было и роль тусовки в какой-то мере выполняла поэтическая эстрада. Не хочу преуменьшать ее роль: она привлекла, помимо всего прочего, к стихам студенческую молодежь. Но Борис, несмотря на то, что читал стихи замечательно (лучше, чем он, не читал, как мне кажется, никто), своих поэтических вечеров не устраивал, хотя шумный успех в Большом зале Дома литераторов да и в других аудиториях ему был бы обеспечен.
Член КПСС, Слуцкий долго, почти всю свою жизнь, продолжал верить в партию, вернее, упорно заставлял себя в нее верить, но поэт Слуцкий мучительно понимал тщету такой веры:
 
 
Я строю на песке, а тот песок
 
Еще недавно мне скалой казался.
 
Он был скалой, для всех скалой остался,
 
А для меня распался и потек.
 
 
 
Я мог бы руки долу опустить,
 
Я мог бы отдых пальцам дать корявым.
 
Я мог бы возмутиться и спросить,
 
За что меня и по какому праву…
 
 
 
Но верен я строительной программе…
 
Прижат к стене, вися на волоске,
 
Я строю на плывущем под ногами,
 
На уходящем из-под ног песке.
 
 
Эти стихи он прочел мне в конце 1956 года. В какой-то мере они объясняют, почему он выступил в ноябре 1958 года против Пастернака. Он вовсе не струсил, как считали многие, и не солгал. Он был просто «верен строительной программе», хотя и понимал, что «строит на песке». А любил он или не любил Пастернака, в данном случае значения не имело. (Военных пастернаковских стихов он действительно не любил, да и к другим относился, на мой взгляд, незаслуженно прохладно, но это был, так сказать, факт его поэтической биографии. Мало ли кто кого не любит?! Не станешь ведь из-за этого предавать человека анафеме, лишать куска хлеба и требовать выдворения из страны?!) Я не хочу задним числом оправдывать Бориса, я лишь пытаюсь объяснить, что с ним, на мой взгляд, случилось. Должен сказать, что это трехминутное выступление перебуравило и отравило его жизнь, а прожил он после него еще почти тридцать лет, из которых девять тяжело болел, и этот его душевный недуг, по-видимому, тоже был связан с пастернаковской историей.
 
Вскоре, видимо, после нее Слуцкий написал:
 
 
Уменья нет сослаться на болезнь.
 
Таланту нет не оказаться дома.
 
Приходится, перекрестившись, лезть
 
В такую грязь, где не бывать другому.
 
 
Это четверостишье удивительно напоминает строки Багрицкого:
 
 
Неудобно коммунисту
 
Бегать, как борзая…
 
 
Говоря о Слуцком, нельзя не упомянуть его, так сказать, еврейские стихи, как правило, всегда сильные.
 
 
А нам, евреям, повезло.
 
Не прячась под фальшивым флагом,
 
На нас без маски лезло зло.
 
Оно не прикрывалось благом.
 
 
 
Еще не начинались споры
 
В торжественно-глухой стране.
 
А мы — припертые к стене —
 
В ней точку обрели опоры.
 
 
Еврейская тема была для него, может быть, одной из самых мучительных. Правда, при этом Слуцкий не ставил знака равенства между бытовым антисемитизмом и антисемитизмом власти.
 
 
А я не отвернулся от народа,
 
С которым вместе
 
   голодал и стыл.
 
Ругал баланду, обсуждал природу,
 
хвалил
 
   далекий, словно звезды,
 
      тыл.
 
Когда
 
   годами делишь котелок
 
и вытираешь, а не моешь ложку —
 
не помнишь про обиды.
 
Я бы мог.
 
А вот — не вспомню.
 
Разве так, немножко.
 
 
 
Не льстить ему,
 
не ползать перед ним!
 
Я — часть его.
 
Он — больше, а не выше.
 
Я из него действительно не вышел.
 
Вошел в него —
 
и стал ему родным.
 
 
Расставание с коммунистическим мировоззрением и его производным — преданностью уже умершей идее и верностью ее дисциплине — было для Слуцкого делом не только долгим, но и бесконечно мучительным. Правда, Борис никогда покорно не плелся в общем строю, а сопротивлялся, как мог, нет-нет его выбрасывало из ряда, и именно тогда рождались лучшие его строки:
 
 
Всем лозунгам я верил до конца
 
И молчаливо следовал за ними,
 
Как шли в огонь во Сына, во Отца,
 
Во голубя Святого Духа имя —
 
 
строки чрезвычайно важные, потому что говорят о почти религиозном отношении поэта к почившей в Боге идее.
А стих:
 
 
Люди сметки и люди хватки
 
победили людей ума —
 
положили на обе лопатки,
 
наложили сверху дерьма.
 
 
 
Люди сметки, люди смекалки
 
точно знают, где что дают,
 
фигли-мигли и елки-палки
 
за хорошее продают.
 
 
 
Люди хватки, люди сноровки
 
знают, где что плохо лежит.
 
Ежедневно дают уроки,
 
что нам делать и как нам жить —
 
 
вряд ли сопрягается с желанием писать для умных секретарей обкомов. Потому что, когда Аполлон звал Слуцкого «к священной жертве», его иллюзии рассеивались, как дым.