Жалкая (ЛП)

Вот почему я в конечном итоге делаю всё, что связано с чем-то большим, чем простой мыслительный процесс.
Так что есть что-то странное в том, как он позволил совершенно незнакомому человеку войти в свою команду. Я знаю, что Зик поручился за него, и не то чтобы я не доверяла слову Зика, но я не доверяю другим, а Брейден может лгать Зику так же легко, как и всем нам.
Я нахожусь в задней комнате оранжереи, на мне защитное снаряжение, очки на глазах и маска KN95 на лице, когда звонит телефон.
Я почти не отвечаю, но в последнюю секунду почему-то срываю желтую перчатку с руки и беру трубку.
— Я занята, — шиплю я в трубку, включаю громкую связь и кладу телефон на стол. Я смотрю на двухсотлитровую бочку с маслом, стоящую в другом конце комнаты на стальной платформе с горелкой под ней.
— Окей, но у меня есть информация, которую ты хотела, — говорит Коди. — Полагаю, я перезвоню позже.
— Подожди.
Он усмехается.
— Черт, как же тебе не терпится. Что ты вообще делаешь?
Я вздыхаю, подхожу к бочке с маслом, нажимаю на кнопку, чтобы разжечь огонь под ней, а затем возвращаюсь к столу и скрещиваю руки.
— Убеждаюсь, что ему можно доверять, поскольку всем остальным в моей семье, похоже, наплевать.
— Ну, он проверен.
Мои брови поднимаются.
— Правда?
Нагнувшись, я поднимаю пятнадцать килограммов сырого опиума, который я выжала из стручков семян, мои мышцы болят, пока я несу его к бочку и опускаю в воду для подогрева.
— Ага. Брейден Уолш. Родился тридцать два года назад в Чикаго от матери-одиночки, которая умерла от рака, когда ему было восемнадцать. Других родственников нет.
— Интересно, — бормочу я, хотя уверена, что Коди меня не слышит.
— Наверное, это к лучшему. Не многие семьи могли бы гордиться его судимостью. Честно говоря, это впечатляет.
Ухмыляясь, я возвращаюсь к своему телефону и сдвигаю маску на шею.
— Или это унизительно, что его столько раз поймали.
— Верно. Но он либо совершает мелкие преступления, либо он не настолько плох, чтобы попасться на крупных. Он никогда не проводил за решеткой больше нескольких месяцев.
Я провожу колечком языка по задней стороне губы.
— Так это всё? Ничего не показалось… необычным или странным?
— Неа. Знаешь, Эви… не все хотят тебе навредить. Однажды, возможно, ты поймешь это.
У меня защемило в груди.
Честно говоря, я думала, что почувствую облегчение от того, что Брейден тот, за кого себя выдает. В конце концов, это значит, что он не лжет моей семье. Но с другой стороны, это заставляет меня иррационально злиться на то, что он солгал мне, когда мы только познакомились. Как будто это я была той, кто был в отчаянии.
В нём многое отсуствует, но то, чего у него в избытке — так это чертовой дерзости.
— Хм.
— Что это значит? — спрашивает Коди.
— Это значит «хмм», Коди, это не всегда должно что-то значить.
— Почему у тебя такой приглушенный голос? — продолжает он. — Я не знаю, где ты постоянно находишься, что твой телефон так прерывается, но, честное слово, твоя сотовая связь — отстой.
Мои мышцы напрягаются, раздраженные тем, что я вообще ответила на звонок. Именно в такие моменты я жалею, что мы не оборудовали оранжерею технологиями, потому что я бы отдала всё, чтобы полностью лишиться связи, пока я здесь.
— Я же сказала тебе, я занята.
Прежде чем он успевает сказать что-то ещё, я нажимаю кнопку завершения вызова и снова вставляю пальцы в желтую перчатку, чтобы резина облегала кожу. Я возвращаюсь к бочке с маслом, беру палочку, которую использую для размешивания, и опускаю её в кипящую жидкость, вращая.
Из всех вещей, которые я делаю для отца, эта — моя любимая. Для создания героина требуется мастерство и точность, а тем более, когда ты разработал безупречный процесс, в результате которого получается настолько чистый наркотик, что никто другой не может с ним сравниться.
Я освоила это искусство, когда была ещё ребенком, когда Несса была главной, устав наблюдать, как она получает дерьмовые сделки от дерьмовых мужчин, которые относятся к ней по-другому, потому что у неё вагина. И хотя Несса была многим, моим наставником и лучшей подругой, она была слишком мягкосердечной, когда это имело значение. Она не заставляла людей бояться её в достаточной степени, и в результате она потерпела поражение.
  
Но когда она потерпела неудачу, я научилась.
А когда наш отец вышел из тюрьмы, он понял, что у него под рукой золотая жила. Он потратил три года на строительство подземной теплицы для меня, и мы никогда не оглядывались назад. Ну, он никогда не оглядывался.
В моем горле завязывается плотный узел, горе поднимается, как приливная волна, и грозит разрушить мой контроль. Мои пальцы в перчатках сжимают палку так, что кажется, будто они вот-вот сломаются. Я закрываю глаза и считаю в обратном порядке.
Десять. Девять. Восемь…
Медленно выдохнув, я раздвигаю веки, не обращая внимания на резкое жжение за носом, проглатывая боль. Медленно, но верно, она утихает, позволяя мне запрятать её в темноту, где я смогу скрыть её даже от себя.
  
11. НИКОЛАС
 
Фаррелл сидит в своем домашнем кабинете, запах его древесного лосьона после бритья настолько силен, что распространяется по столу и оседает у меня в носу, даже не дыша.
Его серебристые волосы зачесаны назад, длинные на макушке и коротко подстриженные по бокам, и он смотрит на меня темными, расчетливыми глазами, его татуированные пальцы проводят по нижней части челюсти. Он слегка раскачивается на своем стуле взад-вперед. Снова и снова он повторяет это движение, скрипучий звук имитирует щелчок часов.
Это обычная тактика. Молчание. Пристальный взгляд. Созерцание, пока я сижу в горячем кресле и жду, что он скажет, для чего он меня сюда вызвал. Всё это призвано запугать, но это ничего не стоит. Чтобы тактика сработала, нужно кого-то бояться, и хотя Фаррелл Уэстерли, бесспорно, опасный человек, я его не боюсь.
Он должен бояться меня.
Так что если он хочет сидеть здесь в тишине, я согласен.
Я закидываю ногу на противоположное колено и постукиваю пальцами по подлокотнику кресла, терпеливо ожидая, пока он не закончит.
Наконец, он говорит.
— Я слышал о том, что ты сделал с Тони, — он сжимает пальцы под подбородком. — У тебя есть что сказать мне по этому поводу?
— Да, я должен был ударить его сильнее, — я пожимаю плечами.
Губы Фаррелла подергиваются.
— Ты знаешь, что он младший кузен одного из капо Кантанелли. Ты можешь наделать мне много дерьма, бегая вокруг и заставляя их истекать кровью.
— При всем уважении, Шкип… ты позволяешь людям, независимо от того, кто они, продавать тебе фальшивые камни и не уважать тебя в твоем собственном клубе? Мне это не нравится.
— Нет? — спрашивает он.
— Нет. Нахуй этого парня. Он должен целовать тебе ноги за то, что ты не всадил пулю в его затылок, как только понял, что он сделал. А я не идиот, что бы там ни думал твой придурок Лиам, — наклонившись вперед, я упираюсь локтями в колени, поддерживая зрительный контакт, чтобы он знал, насколько я серьезен. — Я взвешиваю варианты всего, что я делаю. Антонио Кантанелли, итальянец, в твоём клубе? — я качаю головой. — Он не проблема. Его кузен убьет его первым за то, что он ступил в Кинлэнд.
Его брови поднимаются, и на лице появляется ухмылка.
— В тебя много наглости, парень. Мне это нравится.
Он встает, обходит стол и опирается о край, засовывает руки в карманы серых брюк. Он достает Black & Mild и сует сигару себе в рот, берет спичечный коробок с угла стола и зажигает конец. Запах мгновенно проникает в комнату, заставляя мой желудок скрутиться.