Похищенный наследник (ЛП)

Она смотрит на меня и видит чудовище из кошмара.
И она абсолютно права.
За то время, что я работал на Зейджака, я совершал невыразимые вещи. Я шантажировал, крал, избивал, пытал и убивал людей. Я делал все это без угрызений совести.
Все, что было хорошего во мне, умерло десять лет назад. Последний клочок того мальчика, которым я был раньше, был связан с Зейджаком — он был единственной семьей, которая у меня осталась. Теперь его нет, и во мне нет ни капли человечности. Я больше ничего не чувствую, кроме нужды. Мне нужны деньги. Власть. И, прежде всего, месть.
Нет ни хорошего, ни плохого, ни правильного, ни неправильного. Только мои цели и то, что стоит на пути к этим целям.
Несса медленно качает головой, отчего слезы текут еще быстрее.
— Я не собираюсь помогать тебе причинять боль людям, которых я люблю, — говорит она мне. — Неважно, что ты сделаешь со мной.
— У тебя не будет выбора, — говорю я, улыбка искривляет уголки моего рта. — Я же говорил тебе. Это трагедия — твоя судьба уже предрешена.
Ее тело напрягается, и на мгновение я вижу, как в широко раскрытых глазах вспыхивает искра бунтарства. Я думаю, что она может набраться смелости и попытаться ударить меня.
Но она не настолько глупа.
Вместо этого она говорит: — Это не судьба. Ты просто злой человек, который пытается играть в бога.
Она отпускает дверную ручку и встает прямо, хотя это еще больше сближает нас.
— Ты не больше меня знаешь, в какую историю мы попали, — говорит она.
Я могу задушить ее прямо сейчас. Это погасило бы вызов в ее глазах. Это показало бы ей, что какой бы ни была эта история, она не имеет счастливого конца.
Но тогда я лишу себя горького удовольствия, которого ждал все эти месяцы.
Поэтому вместо этого я говорю: — Если ты так решительно настроена написать повествование, почему бы тебе не сказать мне, кого я должен убить первым? Твою мать? Твоего отца? А как насчет Аиды Галло? В конце концов, это ее брат застрелил Таймона...
С каждым членом семьи, которого я называю, ее тело дергается, как будто я ее ударил. Кажется, я знаю, что причинит ей наибольшую боль...
— А как насчет нового олдермена? — говорю я. — Вот где начался конфликт — с твоего старшего брата Каллума. Он думал, что он слишком хорош, чтобы работать с нами. Теперь у него хороший офис в мэрии. Его так легко найти там. Или я могу просто пойти к нему в квартиру на Эри-стрит...
— Нет! — кричит Несса, не в силах остановить себя.
Боже, это слишком просто. Это совсем не весело.
— Вот правила на данный момент, — говорю я ей. — Если ты попытаешься сбежать, я тебя накажу. Если ты попытаешься причинить себе вред, я накажу тебя. Если ты откажешься от любого моего приказа... ну, ты поняла. А теперь перестань хныкать и возвращайся в свою комнату.
Несса выглядит бледной и больной.
Она вела себя вызывающе, когда думала, что на кону стоит только ее жизнь. Но когда я назвал ее брата и невестку, это стало для нее реальностью. Это мгновенно лишило ее сопротивления.
Я начинаю жалеть, что выбрал ее для этой маленькой игры.
Не думаю, что она будет сильно сопротивляться.
Конечно, как только я отступаю назад, чтобы дать ей возможность пройти, она покорно бежит обратно в направлении своей комнаты. Даже не попытавшись спасти свое достоинство.
Я достаю свой телефон, чтобы получить доступ к камерам, установленным в каждом углу этого дома.
Я наблюдаю, как она поднимается по лестнице, затем бежит обратно по длинному коридору в гостевые апартаменты в конце восточного крыла. Она захлопывает дверь и падает на древнюю кровать с балдахином, всхлипывая в подушку.
Я снова сажусь на скамейку, чтобы посмотреть, как она плачет. Она плачет целый час, прежде чем окончательно заснуть.
Я не чувствую ни вины, ни удовольствия, наблюдая за ней.
Я вообще ничего не чувствую.
 
 
 10. 
 
  Несса 
Следующие четыре дня я провела взаперти в этой комнате.
То, что поначалу казалось огромным пространством, вскоре начинает вызывать ужасную клаустрофобию.
Дверь открывается только тогда, когда горничная три раза в день приносит мне поднос с едой. Ей около тридцати лет, у нее темные волосы, миндалевидные глаза и рот в форме лука Купидона. Она носит старомодную униформу горничной: плотные темные колготки, длинную юбку и фартук. Она вежливо кивает мне, когда ставит новый поднос и поднимает старый.
Я пытаюсь заговорить с ней, но не думаю, что она говорит по-английски. Или, может быть, ей просто приказали не отвечать мне. Раз или два она бросает на меня сочувственный взгляд, особенно когда я становлюсь все более растрепанной и раздраженной, но я не питаю иллюзий, что она собирается мне помочь. Почему она должна рисковать своей работой ради незнакомки?
Я провожу много времени, глядя в окно. Окна высотой шесть футов, высокие, прямоугольные, с арочными вершинами. Скошенное стекло покрыто полосками свинца, и они не открываются. Даже если бы они открывались, это три очень высоких этажа до самой земли.
Окна вмонтированы в каменные стены толщиной более фута. Это все равно, что быть запертым в башне замка.
По крайней мере, у меня есть своя ванная комната, так что я могу пописать, принять душ и почистить зубы.
Когда я впервые вошла туда и увидела зубную щетку, зубную нить, расческу и гребень, выложенные рядом с раковиной, совершенно новые и нетронутые, меня охватила дрожь ужаса. Мое похищение было спланировано заранее. Я могу только представить, какие еще заговоры вертятся в голове моего похитителя.
Я до сих пор даже не знаю его имени.
Я была в таком ужасе, когда мы встретились, что даже не спросила его.
Мысленно я называла его Зверем. Потому что для меня он именно такой — бешеная собака, потерявшая хозяина. Теперь он пытается укусить любого, до кого может дотянуться.
Я не ем ничего из еды на подносах.
Сначала это происходит потому, что мой желудок разрывается от стресса, и у меня нет аппетита.
На второй день это становится формой протеста.
Я не намерена подыгрывать психопатическому заговору Зверя. Я не буду его маленькой зверушкой, запертой в этой комнате. Если он думает, что будет держать меня здесь неделями или месяцами, чтобы в конце концов убить, то я лучше умру от голода прямо сейчас, лишь бы разрушить его планы.
Я все еще пью воду из раковины в ванной — у меня не хватает нервов, чтобы выдержать пытку обезвоживанием. Но я уверена, что смогу долгое время обходиться без еды. Ограничение калорий и балет идут рука об руку. Я знаю, каково это чувствовать голод, и привыкла игнорировать его.
Я от этого устаю. Но это нормально. Мне все равно нечего делать в этой проклятой комнате. Здесь нет книг. Нет бумаги в письменном столе. Единственный способ провести время — это смотреть в окно.
У меня нет барре, но я все равно могу практиковать pliés, tendus, dégagés, rond de jambe a terre, frappés, adages и даже grand battement. Я не осмеливаюсь практиковать серьезные прыжки или упражнения на полу, потому что тут лежат древние ковры. Я не хочу споткнуться и вывихнуть лодыжку.
Остальное время я сижу в кресле у окна и смотрю вниз на обнесенный стеной сад. Я вижу там фонтаны и статуи. Беседки и красивые скамейки. Все заросло — видимо, Зверь не оплачивает услуги садовника. Но астры цветут, и эспарцеты, и русский шалфей. Пурпурные цветы великолепно смотрятся на фоне красных листьев. Чем дольше я заперта внутри, тем отчаяннее я хочу сидеть там, вдыхать запах цветов и травы, а не быть запертой в этой тусклой и пыльной комнате.
На четвертый день горничная пытается уговорить меня поесть. Она жестами показывает на поднос с томатным супом и бутербродами с беконом, говоря что-то по-польски.
Я качаю головой.