"Полари". Компиляция. Книги 1-12+ путеводитель (СИ)
– Твой любимый владыка – греховник, – фыркнула старуха Мэй. – Со своими этими рельсами невесть во что государство превратит! Сколько лет хорошо жили, как тут явился Адриан – и нате, давай все с ног на голову переворачивать!
– Владыка займется хворью и непременно исцелит, – стоял на своем Маляр. – А покуда он сам делами занят, то прислал в Ниар своего ы… и… эмиссара.
– Верно, эмиссара и мы видели! – сказали Дженни и Пенни. – Красивый такой приезжал, в красной карете!
Немного поспорили о значении слова «эмиссар». Решили, что это титул – выше рыцаря, но ниже барона.
Изо всех беженцев одна лишь Полли не интересовалась сизым мором. Скромно уединилась на задке фургона и коротала время з рукоделием: вышивала цветы на подоле сарафана. Красные, синие и зеленые бутончики переплетались друг с другом в веселом хороводе. Хармон засмотрелся – ловко это у девушки выходило: без лишнего. Всего несколько стежков – и расцвел очередной цветочек. Особенно торговцу понравилось, как Полли заправляла нить в иглу: всегда ровно ту длину, которая потребуется, не больше и не меньше.
– Ты швея? – спросил Хармон.
– Нет, сударь, это я так, для себя.
– А чем же занималась в Ниаре?
– Всем понемногу, сударь. Готовила, хозяйство вела, в мастерской помогала. Петь любила.
– Люблю, когда девушки поют! – оживился торговец. – Спой что-нибудь!
– Неловко сейчас… Там люди про хворь говорят, не хочу их сбивать.
– А ты что же с ними не говоришь?
– А толку от этого, сударь? Такие беседы лишь тоску нагоняют, а мне не по нраву тосковать. Помните, святая Янмэй велела: не получай удовольствия от страданий. Горюй тихо, а радуйся – громко.
Хармон улыбнулся:
– Это уж точно! Золотые слова. А вот, говоришь, в мастерской помогала – это как? Тебя что же, подмастерьем взяли? Странная штука!
– Нет, сударь. Муж был резчиком по дереву, а я помогала, когда время находила. Интересно было новому делу научиться.
– Муж?.. – удивился Хармон. – А что же ты одна, без него? Сбежала, что ль?
– Он умер, сударь. Две недели, как я вдова.
Такое не приходило в голову торговцу. Уж больно Полли молода, и очень умело скрывала свое горе. Нужно хорошо присмотреться, чтобы увидеть грустинку в опущенных уголках рта и в морщинках под нижним веком.
– Соболезную тебе, – сказал Хармон. Каждый беженец потерял кого-нибудь из-за мора и трижды уже об этом рассказал. Но сочувствие у Хармона вызвала только немногословная Полли.
Первый год пришли сваты – дерзко хохотала.
Не любила ухажера – сватов разогнала.
Братья хмурились сурово и тут же смеялись.
Видно, отпустить сестрицу еще не решались.
Глупая, малая, братов не ценила —
Хоть жила любимая, сама не любила.
Ой, собой лишь любовалась, себя лишь любила.
Первые дни Джоакин нарочито избегал Полли. Не заговаривал с нею, не садился рядом, даже старался не смотреть в ее сторону. Это было тем более странно, если учесть миловидную внешность девушки. Снайп заглядывался на нее и смурнел – верный признак, что девица пришлась ему по душе. Вихренок норовил потереться около Полли, а Вихорь, едва заговорил с нею, сразу запутался в словах, и чуткая Луиза мигом отвесила мужу подзатыльник. Но вот Джоакин уделял белокурой милашке никакого внимания, и Хармон заподозрил: что-то у них этакое вышло, обидное для Джоакинова самолюбия. С его-то самолюбием оно и не сложно: в любую часть тела пальцем ткни – в самолюбие попадешь.
Был второй вечер после Излучины, разговоры о хвори, наконец, пошли на убыль, и Полли предложила спеть.
– А сподручно ли тебе? – спросил Хармон. – Мы-то с радостью послушаем, но ведь ты в трауре.
– Мой Джон был хорошим человеком, – ответила Полли. – Работящий был, серьезный… Да только я его почти не знала. До свадьбы виделись только раз: он в мой город на ярмарку приезжал. А после свадьбы занялся делами, чуть свет, уходил в мастерскую. Говорил: нечего сидеть, время дано, чтобы делать дело. Год прожили вместе, и ни разу, кажется, не говорили по душам. Очень жаль, что не успела его узнать… Но жизнь-то продолжается, верно?
Хармон сказал:
– Ну, ты сама смотри… Я-то люблю, когда поют, не сомневайся…
Полли спела.
В третий год, Святая Мать, пришли сразу двое!
И давай щеголять прямо на подворье.
Тот, что бондаря сынок, гвозди сгибает,
А купец отцу взамен кошель предлагает.
Не по нраву пришлись – даже не взглянула.
Матушка, улыбку спрятав, лишь слезу смахнула.
Словно знала наперед и слезу смахнула.
Обыкновенно певец ведет песню туда, куда считает нужным. Коли песня грустная, то выжмет слезу; коли геройская, то меди в голос добавит; а если любовная, то примется томно подвывать, как будто от страсти прямо дышать не может. Оно и правильно: кто слушает песню, должен сразу по голосу чувство понять и настроиться – тогда будет удовольствие.
Но Полли поступала иначе: не вела песню, а шла за нею следом. Начинала ровно и негромко, даже как будто не пела, а сказку рассказывала. Чувства появлялись в ее голосе под стать словам и сменяли друг друга. Песня делала поворот – и менялся голос певицы: вытягивался мечтательно, смешливо подрагивал, набирал силы в надежде или разочарованно опадал.
Полли жила чужой жизнью, пока пела.
И беженцы, и слуги торговца долго не давали ей покоя. Заставили вспомнить дюжины две песен, никак не меньше, и просили еще и еще. Порою кто-то пытался подпевать, но быстро замечал, как грубо и неказисто у него выходит, и замолкал.
– Теперь-то я знаю, как твой Джон выбрал тебя в невесты с первой встречи, – сказал Хармон. – Видать, услыхал твое пение и не смог оторваться.
– Так и было, – смущенно ответила Полли. – Мои братья держат таверну. Он там ужинал, а я пела…
Ее много хвалили, даже угрюмый Снайп выдавил нечто лестное, а Доксет соорудил такую медоточивую речь, что едва сумел доплыть до конца и не затонуть.
Однако Джоакин сказал Хармону вполголоса:
– А мне вот не по душе такое пение. Страсти мало, напора. Все какие-то перепады, переливы… Не поймешь, то ли плачет она, то ли смеется.
– Так ведь это хорошо, – ответил Хармон. – В жизни ведь тоже так: не знаешь, где заплачешь, а где засмеешься.
– Не люблю такого, – отрезал Джоакин.
– Чем эта милашка тебе насолила? – полюбопытствовал Хармон. – Не оценила, что ли, твоих многочисленных доблестей? Не учуяла запаха благородных кровей?
Джоакин скривился.
– Ничуть не бывало! С чего вы взяли! У меня к ней, если хотите знать, отношение совершенно ровное!
– Ну, так похвали ее тогда.
– С чего бы мне ее хвалить, если плохо поет?! Вот уж вы придумали!
Да в один нежданный день посмеялись боги —
Осадил коня кочевник прямо на пороге.
О дороге расспросил, пронзил сердце взглядом,
И, присвистнув, ускакал присмотреть за стадом.
Дерзкий, пыльный бродяга – уйдет до посева.
Отчего же вдруг в груди заноза засела?…
Сладкая, томная, глубоко засела.
Последующими днями Джоакин относился к Полли все так же ровно. И даже не просто ровно, а усиленно ровно – ровнее не бывает.
Он возобновил свои утренние упражнения с мечом. Дело осложнялось тем, что обоз шел через поля, и найти подходящее для мишени дерево было сложно. Джоакин соорудил чучело из соломы и возил его с собою; поутру устанавливал его среди поля, привязав к воткнутой в землю палке, и принимался плясать вокруг, весьма живописно пронзая чучело клинком. Зрители непременно собирались, но Полли не бывала среди них: она вызвалась помогать Луизе со стряпней. Джоакин не обращал ни малейшего внимания на ее отсутствие… только оглядывался изредка – проверить, не подкралась ли, не смотрит ли тайком?