"Полари". Компиляция. Книги 1-12+ путеводитель (СИ)
– Мы – паломники, божьи люди, – увещевал отец Давид. – Нас воины не тронут.
– Вас – да, – отмечали извозчики.
Так что пришлось топтать слякотные осенние дороги. Проклятый Южный Путь!.. Все здесь не так, как следует!.. Даже башмаки, в которых Аланис проехала пол-Альмеры, внезапно начали натирать. Может, дело в том, что она привыкла к верховой езде, а не ходьбе… но скорее – в паршивых дорогах Южного Пути! В Альмере ничто нигде не натирало… К концу третьего дня девушка стала перед дилеммой: торчать на месте, как дорожный столб, пока не заживут волдыри на пятках, или идти по грязище босиком. Выбрала второе. Земля оказалась не только грязной, а и холодной: октябрь, как никак… Аланис жалели все: встречные крестьяне, хозяева харчевен, паломники – даже однорукий дед, даже горбунья с клюкой. Она в ответ их презирала: и каждого в отдельности, и всех скопом. Плевалась ядом. Ненавидела сострадательных дураков: падальщики, кормятся чужим несчастьем. Ненавидела герцога Лабелина: отчего, тьма сожри, он не привел в порядок дороги? Ненавидела Эрвина: почему его войско ползет так медленно?! Питаясь презрением и злобою, как двигатели тягача питаются искрой, упрямо шла, шла, шла на север.
По крайней мере, их нередко кормили. Помочь паломнику – святое дело. В отличие от самой Аланис, крестьяне Южного Пути верили в это. А уж сейчас паломников считали и вовсе героями-мучениками – ведь они идут прямиком в земли когтей и, наверняка, будут убиты. Счастье, если хоть помолиться успеют! Думая об этом, крестьяне не жалели харчей. Сами садились за стол вместе с паломниками, расспрашивали, трогали горб женщины и культю старика – на удачу. Просили благословенья у отца Давида, жалели Аланис:
– Бедняжечка… как же ты до гор дойдешь?..
Она раздобыла обувь, но жалеть ее продолжали. Возможно, потому, что обувью являлись лапти. В них Аланис напоминала себе корову в бальном платье… Мерзкая, нищая, жадная земля! Пускай Эрвин камня на камне от нее не оставит!
Потом встретили целую череду путевцев, несущих котомки с пожитками. Беженцы. От них узнали: армия северян недалеко – в двух сутках пути. Где стоят?.. Вон там, за Погремушкой, заняли Нижний Дойл.
Ночью Аланис оставила спутников. Тихонечко вышла из сарая, где спали, двинулась в ту сторону, где через час-другой должно было взойти солнце.
Отец Давид нагнал ее спустя полмили.
– Миледи, я пойду с вами.
Он, вроде как, поставил перед фактом, и ей это не понравилось.
– Это еще зачем? Сама справлюсь, отче!
– Одной девушке опасно в таких местах.
– Сказала – справлюсь.
– Позвольте мне помочь вам, миледи, – попросил священник.
– Ну, что тут было делать, милый Эрвин? Раз уж он так просил, то я согласилась. Давид – хороший человек, захотела сделать ему приятное. И вот, спустя сутки, нам встретились ваши кайры. Что было дальше – знаете.
Так закончила свою повесть леди Аланис Альмера. Эрвин высказал ей положенное число комплиментов – как рассказчице и бесстрашной путешественнице. Аланис небрежно отмахнулась: «Ах, пустое!» – и насладилась красотой собственного жеста.
Однако она погрешила против истины, излагая концовку.
– Позвольте мне помочь вам, миледи, – попросил священник.
– Ступайте к вашей пастве. Помогать паломникам – святое дело.
– Вы нуждаетесь больше их, – сказал отец Давид.
Она нервно рассмеялась:
– Какой абсурд!
А священник сказал:
– Самое горькое на свете – это слезы сильного человека.
– Где вы видели слезы?! – огрызнулась Аланис, но…
Как-то так вышло… ужасно нелепо…
Словом, она села и зарыдала взахлеб. Задыхалась, умывалась слезами, со всхлипами глотала воздух. Грязное, жалкое чучело… о, боги!..
Отец Давид гладил ее по спине и говорил:
– Поплачь, девочка. Давно пора.
Священник был мудр и выбросил из памяти тот случай. Не спрашивал: «Как вы себя чувствуете?..», «Полегчало?..», или еще какую глупость. Много молчал и, кажется, сам ощущал неловкость.
Редко бывало такое, чтобы леди Аланис Альмера оценила чей-нибудь поступок по достоинству. Но это был как раз тот случай. В Дойле, уже после беседы с Эрвином, она встретила священника. Он сказал:
– Миледи, герцог Эрвин предложил мне остаться с ним и сопровождать в походе на юг…
– Оставайтесь, – сказала Аланис. – Я буду рада.
Так и вышло, что отец Давид присоединился к войску северян.
* * *
Сожженный монастырь представлял мрачное зрелище, особенно на закате дня.
Боги, какая банальная мысль, – думал Эрвин. Храм сгорел – мрачно; детки играются – весело; вино – сладко; девичьи бедра – соблазнительно… Да я зрю прямо в корень, подмечаю суть вещей!
Он пытался найти в том, что видел, скрытую эмоцию, глубинный смысл. Какую тайну хранят почерневшие стены, обугленные здания без окон и крыш? Что означает церковь с огрызком гнилого зуба вместо колокольни?.. Какое высказывание вложили боги в заваленный колодец, в груду кирпича и балок, оставшихся от трапезной?.. Эрвин не видел смысла – только мрачные, грустные развалины. Ничего более. Тревога шептала ему на ушко: твоя война окончится тем же – бессмысленной руиной.
– Зачем вы привели меня сюда? – спросил Эрвин.
– Мы выехали на прогулку, – сказал отец Давид. – Так случилось, что приехали сюда. Уместно ли говорить, что я привел вас?
– Не лукавьте, отче, вам не к лицу. Вы часто бывали в Лабелине, а мы всего за двадцать миль от города. Вы знали, что здесь есть эти руины, когда предложили мне свернуть с большой дороги.
– Скажу иначе, милорд. Завтра будет сражение. А сегодня, накануне боя, вы зовете на прогулку священника. Не своих вассалов, не кузенов, не прекрасную леди Аланис. Полагаю, вам есть о чем поговорить именно со мной. Я лишь выбрал подходящую декорацию.
– Хм…
Они пошли через двор, переступая обломки кирпича. Воины эскорта разошлись в стороны, кольцом оцепив развалину. Сумерки поглотили их, остались лишь Эрвин и Давид.
– Что здесь было, отче?
– Монастырь Праотца Максимиана.
– Давно сгорел?
– Этим летом.
– Несчастный случай?
– Едва ли… В монастыре хранился малый Предмет. Некие люди отняли его и сожгли обитель. Братию перебили.
– Из-за одного малого Предмета?.. О, боги!
Отец Давид помедлил.
– Говорили… я слыхал, братия этого монастыря иногда покупала Предметы.
– Как странно!.. Случается, лорды покупают Предметы, чтобы выглядеть важнее в глазах других лордов. Но зачем монахам делать такое?
– В этом больше смысла, чем кажется. Лорд хранит свои Предметы во тьме и редко извлекает на свет. Монахи стараются помочь людям, а Предметы – хороший инструмент.
– Х-хе! – усмехнулся Эрвин и пнул обгорелое ведро, подняв облачко золы. – Уже и монахи могут говорить с Предметами? Адриан, его бригада, священники… кажется, все, кроме меня, научились этому! Я отстал от жизни…
– Монахи не умеют, к сожалению. Но даже молчащий Предмет приносит пользу. В соборе Светлой Агаты в Первой Зиме хранятся два Предмета – Многоликий и Вечное Движение. Они молчат, но каждый год исцеляют десятки людей, а сотням и тысячам дают радость.
– Вера исцеляет, не Предметы.
– Люди слабы, и их вера слаба… она требует материальной опоры.
Эрвин заглянул в дверной проем церкви, надеясь увидеть величавое, пустое и гулкое пространство. Храм оказался завален балками рухнувшего свода, из дверей несло едким запахом застарелой гари.
– Убийство ради Предметов… Вы об этом хотели поговорить, отче? Под некоторым углом зрения, я тоже убиваю людей ради Предметов – таков намек?
– Нет, милорд. Но что будете делать с Перстами, если победите, – это мне любопытно, не скрою.
– Предметы не исцеляют людей. И Предметы не убивают, даже говорящие. Это делают люди.
– Принадлежите ли вы к таким людям, милорд?
– Хотите спросить, когда захвачу арсенал Перстов, утоплю ли я его в океане, как святой Праотец Вильгельм? Отче, ну разве я похож на святого?..