"Полари". Компиляция. Книги 1-12+ путеводитель (СИ)

Что, кстати, было неплохой мыслью.
– Пусть северяне сожгут этот чертов корабль! – сказала она вслух. – Дрянная посудина, дрянные люди! Зачем они нужны?!
Оказалось, отец Давид не спал и слышал ее.
– Вам бы выбрать Агату или Сьюзен, сударыня.
– Вы о чем это, отче?
– Святая Эмилия – матерь чистой любви. Эмилианкам не позволено гневаться, не к лицу им.
На языке тут же возникло: «Много вы понимаете в монашках!.. И какое ваше дело?!» Она сумела сдержаться и только спросила:
– Думаете?..
– Знаю.
«Ну, и знайте себе! – подумала Аланис. – Лучше бы о каютах договорились, чем морали читать!» Но снова сдержалась. Было что-то такое в этом священнике… не хотелось на него злиться.
– Хотите плащ? – предложил Давид.
– Мне не холодно.
– Потому, что вы в ярости. Успокоитесь – замерзнете. Ночи холодные.
Она взяла плащ и странным образом успокоилась. Поискала язвительных слов, чтобы осадить священника – пусть не строит из себя папочку!.. Но уснула, так и не найдя.
– У хворых и убогих людей, милорд, есть одна престранная особенность. Никогда бы не подумала, пока не столкнулась. Они любят хвалиться своими болячками! Представляете? Вельможи меньше гордятся лошадьми и замками, чем бедняки – своей хворью!
Сейчас-то Аланис находила в этом повод для шутки, но тогда, на шхуне – кромешный ужас, да и только. Корабль шел себе, делать было нечего, и паломники заводили излюбленную песенку.
Костлявая девчонка утверждала, что ее прокляла ведьма – из ревности. Прежде-то девчонка была первой красавицей в деревне, а потом раз – и начала худать. Неделя пройдет – фунта как не бывало. Вот, потрогайте – каково? (Давала пощупать собственные ребра.) Если не отмолюсь, то совсем исчезну, одна тень останется.
Горбатая женщина с клюкой оказалась не стара – едва третий десяток разменяла. Изъян сразу был, с рождения. Пока была малюткой, все любили: говорили, горб удачу приносит. Потом созрела, захотела замуж – а нет уж. Удача удачей, а очередь женихов за горбуньей не выстроилась. Стала ходить по знахарям да священникам. Вот, присоветовали: в святой, значит, купели у Створок Неба омыть горб и трижды удариться им о землю…
– Милый Эрвин, к чему они все это говорили? Вы представляете?! Я – нет. Зачем мне слушать всю эту мерзость?!
Брат-идиот стал таким, когда получил по лбу оглоблей. Гыыы! Очень любит с тех пор оглоблю: как увидит ее или услышит, так и смеется. Оглобля! – Гыыы! Его старший брат – тоже не первый мыслитель Империи – хотя бы умеет говорить. Говорит: это он младшего сгубил – завистью. Младший учился грамоте, старший позавидовал. Бац – и оглобля.
– Позавидуй-ка нашему капитану, – предлагала Аланис. – У него каюта светлая и еда вкусная. Давай, постарайся!
Нет, завидовать на заказ дурачина не умел. Только по вдохновению.
Однорукий старик все рассказывал, как лишился конечности; в качестве иллюстрации разматывал и показывал культю. Старик обладал немалым жизненным опытом и знал много других случаев, как кто-нибудь чего-нибудь лишился: пальца, кисти, стопы, уха, носа, мужского естества… Он охотно делился познаниями, ибо дело старшего поколения – передавать опыт младшему.
Здесь Эрвин не выдержал и рассмеялся.
– Бездушный северянин! – возмутилась Аланис. – Вам смешно. Подумайте, каково было мне?
Трудность ее положения заключалась в следующем: паломники желали знать, какой хворью страдает монашка. Она ничего не говорила о себе, и тем возбуждала сильнейшее любопытство. Отец Давид тоже помалкивал, но был на вид здоров, и молва приписывала ему утрату кого-то из близких. А вот Аланис носила пустынный платок, скрывающий лицо ниже переносицы, и фантазия паломников не знала предела. Что там, под платком? Заячья губа? Беззубый рот? Дырка на месте носа? Родимое пятно на весь подбородок? Усы растут, как у мужчины?.. Ну, в чем твой недуг, сестричка? Покажи, не стесняйся. Все же свои.
 
«Джоакина бы сюда!.. – думала девушка. – Вот тоже был любитель…» И холодно, зло молчала.
Даже теперь – после ранения, гнилой крови и голода – телосложению леди Аланис позавидовали бы Праматери; волосы сохранили платиновый блеск, а руки – холеную шелковую гладкость. Потому интерес к ее болячке усиливался стократно. Что же выдумали боги, чтобы одним ударом разрушить такую красоту? Паломники перешли к решительным действиям.
– Ыыыыы!
Аланис проснулась от вопля, похожего на рев осла.
– Ыыыыыы!
Братец-идиот стоял над нею, сжимая в руке платок и выпученными глазами уставясь на щеку герцогини.
– Ы! Ы! Ыыыыыы!
Остальные тоже смотрели. Тощая девчонка ахала, горбунья молилась.
Аланис встала, схватила дурачка за горло и поволокла к фальшборту. Ужас сковал его и лишил силы. Парень не сопротивлялся, только пялился на дырку в щеке Аланис и орал по-ослиному: «Ыыыы!» Она прижала его задницей к доскам, надавила. Парень свесился за борт.
– Э!.. Ты это!.. Ты не! Не-не-не! – закричал старший брат.
Подбежал, замахал руками – но и все. Прикоснуться к Аланис он боялся.
В последний миг вмешался отец Давид:
– Миледи, будьте благоразумны!
Это вышло так странно, неуместно, не по-здешнему. Сработало, будто пощечина. Что вы делаете, герцогиня? О кого руки мараете?..
Она выпустила идиота, вырвала у него платок. Исподлобья глянула на братьев и зашептала скороговоркой:
– Моя беда-проклятье, сойди на тех, кто смотрит. Моя беда-проклятье, сойди на тех, кто смотрит. В зеницу впейся, меж веками влейся. В зеницу впейся, меж веками влейся. Скажу раз – уходи, скажу два – новый дом себе найди. Иии – раз!
Вмиг паломники отлетели подальше, сжались у другого борта, прячась друг за друга. Исключая отца Давида – тот и не моргнул. Аланис презрительно рассмеялась:
– Трусливые глупые человечки! На мне проклятье. Хотите посмотреть? Пощупать? Так чего ждете, подходите, насладитесь! А я уж выберу, кому из вас подарочек сделать.
Забормотали:
– Прости нас, сестрица… прости, не серчай…
Она повязала платок и ушла. Поискала щели, куда забиться, но не нашла ни одной. Села на носу, смотрела на кувшинки, распластанные по волнам. Рядом оказался отец Давид. Спросил:
– Видите фей, миледи?
– Простите?..
– Говорят, на листьях кувшинок живут озерные феи. Пляшут дивные танцы – глаз не отвести. Но увидеть может только чистый душою человек.
Она фыркнула.
– Нашли чистоту, отче!.. Лучше сами посмотрите, да мне опишите.
Он сказал:
– Вы красивы, миледи.
– Приберегите сострадание для этих… они нуждаются.
Но вдруг поняла: никакого сострадания в его словах.
– Священнику не к лицу ухлестывать за барышнями.
– А разве похоже на это?
Правда: похоже не было. Кажется, он и вовсе имел в виду не внешнюю красу, а нечто другое… из душевных материй.
– Зачем говорите это? Вы же не знаете меня.
– Знаю, что вы не находите покоя.
Ей сделалось не по себе, она переменила тему.
– Со мною теперь все ясно. А в чем ваша беда, отче?
Он только развел руками.
– Потеряли кого-то?
– Все мы кого-нибудь теряли, сударыня.
– Зачем же пустились в паломничество?
Он промолчал, и Аланис сказала с оттенком ехидцы:
– Я поняла: ради душевного совершенствования. Святой вы человек, отче.
– О, нет, миледи. Прямая противоположность.
Судно причалило в Южном Пути и, к великому сожалению, не было осмотрено воинами Ориджина. Оказалось, северяне еще не заняли берег Дымной Дали. Жаль: могли бы проводить Аланис прямиком к своему герцогу, а заодно устроить пару неприятностей скряге-купцу.
Пошли пешком. Аланис, имея полтора эфеса, попыталась нанять дилижанс или хотя бы телегу. Тщетно: никто не хотел ехать на север, прямо в когти нетопырям.