Золотой воскресник
* * *Ищу носки в куче белья – не могу найти парные.
– Тогда надевай кардинально разные, – посоветовала художница Маша Константинова, – ни в коем случае не допускай того, чтобы один немного отличался от другого.
* * *В арт-клубе “МуХа” в конце 90-х годов Лёня Тишков устроил художнице Маше Константиновой выставку. На вернисаж пришел корреспондент из “Экспресс-газеты”. Лёня ему рассказывает:
– У Маши был кот Иосиф. Он служил в Белой гвардии, вот его китель. Но случилась революция, и он стал служить в Красной армии, вот его шинель. Потом его арестовали как бывшего белого офицера, он прошел ГУЛАГ, вот его ватник с номером. В старости у него случился рак мозга, операция на Каширке, это его фотография с забинтованной головой. Теперь он умер, вот такая история.
Корреспондент молча спустился в ресторан, хлопнул рюмку, потом подходит снова и спрашивает:
– Скажите, пожалуйста, вот я не понял, как это… кот – и гусар???
* * *– Знаешь, как тебя называют за глаза? – спросил Чижиков. – Шпаро [3] русской литературы!
* * *– Я остановился у Стацинского в Париже, – говорил Женя Монин. – В бараке, где он жил, в потолке была дырка, виднелось небо. Утром мы шли на базар, покупали устриц, на помойке находили приличную дыню, завтракали, и я предлагал:
– Ну, пойдем в Лувр или хотя бы в Тюильри.
А он отвечал:
– Чуть попозже.
И до вечера мне рассказывал о своих успехах у женщин.
Так мы с ним прожили полтора месяца.
* * *Татьяна Бек – мне и Дине Рубиной:
– У меня был знакомый по фамилии Однопозов. И его все дразнили Однозопов.
Пауза.
– Ну, – спрашивает меня Дина, – и как мы это будем делить?
– Пополам! – предложила Таня.
* * *К нам в Уваровку на станционную площадь приехал грузовик – мед продавать.
Лёня рассказывает:
– В кузове встала баба, открыла бидон. Подходит семья – дочь великовозрастная, мужик и мать. Мы с ними стоим, думаем: что за мед, покупать, не покупать? Думали, думали, мать говорит: “А можно попробовать?” Та: “Подставляй ладонь”. Она подставила – лодочкой, и ей прямо в руку налили мед. Она давай лизать. “Ну что?” – спрашивает муж. “Не знаю…” – “Дай-ка мне!” – тут он стал лизать. Дочь: “А мне?” Все трое они стояли лизали ладонь матери – площадь, пыль, поезда. Если бы я спросил: “Ну как?” – мне тоже бы дали попробовать. Осталось к ним присоединиться! Короче, я ушел. Так и не знаю, как они выпутались из этого меда – ни платка, ни салфетки. Только в Уваровке такое возможно!
* * *Серёжа для арт-клуба заказывает художнику Буркину за чьи-то большие деньги портреты знаменитых людей:
– Фрейд – он сидит в своем кабинете, и его грезы – типа фаллических. Но упаси боже, чтоб не было ничего порнографического! Теперь – сидит Гомер, рядом диктофон, он надиктовывает. А там кассеты вокруг лежат – типа, “Илиада” или “Одиссея”…
– Так, понял задачу, – ответил Буркин, – тогда – типа, Лев Толстой, типа, с газонокосилкой наперевес?
* * *С журналисткой Жанной Переляевой пришли записывать Эфраима Севелу для радиопередачи. Он – в сером облегающем трико – вынес папку с фотографиями, усадил нас на диван и стал показывать свою фотолетопись.
– Это я на Фиджи, это я – на Войне Судного дня, это моя Машка, это мой сыночек, моя жена, здесь ей сорок один год, она родила сына! Мне жмет руку Рокфеллер. Он предоставил мне вот этот дом – тут я написал “Легенды Инвалидной улицы”. А это я сижу печальный, мне сообщили, что у меня рак и я скоро умру. Видите, какие нездешние глаза? Вот я веселый, оказалось, все это ошибка, а у меня просто воспаление легких. Тут я выступаю – в зале было много татар, и я поприветствовал их так: “Добрый день, евреи и члены их семей!” Меня пришли слушать даже члены общества “Память”! Вот я, окруженный поклонниками, раздаю автографы, вот раввин – очень мудрый человек. Я его спросил: “Почему вы не купите козу?” Он ответил: “Будут деньги на козу, будем думать про козу!”
– Эфраим, мы хотим включиться! – говорит Жанна, озираясь в поисках розетки, чтобы включить диктофон.
– Потом, – отвечает Севела. – Я, может быть, дам вам интервью о проблеме какой-нибудь актуальной. Меня же ненавидят в этой стране и будут прислушиваться к каждому слову…
* * *В дом Ханжонкова Эфраим пробирался как партизан.
– Это же будет ужас, стоит меня им увидеть, все хлынут брать автографы!
Но когда никто не хлынул, ни один человек, он сказал:
– Темновато в зале, меня еще не разглядели, а если узнают – вот будет тарарам!
* * *– Я ведь был сыном полка, причем меня усыновил командир полка – страшный антисемит! Он не мог произнести имя Фима и звал меня просто “юноша во цвете лет”. Я помню, как он в белой горячке говорил зеленому змию и разным анчуткам по углам – оборачивался и резко бросал: “А вас не спрашивают!” И помню, как он пел и плакал…
* * *– Если у меня сейчас получится история, – сказал Эфраим Севела, – я вас угощу супом из пятнадцати ингредиентов с гренками под названием лапшевик и сварю кофе. Только не вздумайте ничего пересказывать! – воскликнул он. – У вас все равно не выйдет, в моих рассказах не так важен сюжет, как фермент!
* * *Я бегаю в сберкассу проверять – пришли мне деньги за три романа или нет? И мне постоянно отвечают: нет.
Лёня, возмущенно:
– В конце концов, приди и спроси – почему на моей книжке так мало денег? Кто-то ворует, видимо, или что? Мы, вкладчики, вам доверяем, а вы такие сведения мне сообщаете! Да вы знаете, кто я? И вообще, если тебе не нравится эта книжка – заведи новую, на которую будет приходить каждый месяц по тысяче долларов, неизвестно откуда, неизвестно за что! Больше надо экспериментировать со сберкнижкой!
* * *Дина Рубина тоже волновалась, спрашивала из Иерусалима. “Как так? Сходи – покажи свои реквизиты, уточни…” Наконец прилетает весть от издателя: “Бежите набивайте карманы!” Я пишу Дине: “Пришли деньги!”
– Главное, – сказал Лёня, наблюдавший за этой перепиской, – не забудь добавить: “Побольше и поскорее!”
* * *Моя сестра Алла необыкновенно благородно и трудолюбиво проявила себя в мемориальной области. На могиле у ее бабушки всегда царит неукоснительный порядок. Более того, на старом кладбище в радиусе чуть не сотни метров она поснимала с могил неприглядные ограды – на свой европейский вкус, наставила горшков с цветами, всем все чистит, моет, поливает, опрыскивает памятники, чтобы, она говорит, у нее глазу было на чем приятно остановиться. Родственники обихоженных ею усопших, хотя и редко приходящие к своим предкам, но все же пришедшие как-то раз и обнаружившие, что она там натворила, уже ей по шапке надавали. Но Алла им объясняет, что они голубятни нагородили и что так уже никто нигде не делает в цивилизованном мире.
– Теперь пойдем к твоим на Ваганьково! – скомандовала Алла. – Я возьму грабли, метлу, бутылки, цветочные горшки, вазы и дам тебе… мастер-класс.
* * *Лёня, глядя на мои книги на полке, с удивлением:
– Ого! Как ты уже много написала!
– Это при том, – говорю, – что я пишу абзац в день.
– Но с каким постоянством! – воскликнул Тишков. – Люди то запьют, то закручинятся, то во что-нибудь вляпаются… То разводятся, то меняют квартиры… а ты – абзац в день, абзац в день.
* * *В “Переделкино” сидим с Лёней в буфете, разговариваем. За соседним столом потягивает пиво, в сущности, незнакомый с нами Коля Климонтович – в феске. Он искоса поглядывает на нас, потом окликает: