Золотой воскресник

– Но ты же не знаешь, какой он, когда не в духе! – сказал Тишков. – Я тоже произвожу приятное впечатление, а потом как начну нести околесицу! Так и Гиваргизов – вдруг начнет кидаться книгами, или кричать и просить мороженого, или придет пьяный страшно, будет размахивать руками, упадет лицом в салат и заснет. Это неизвестно. Просто вам повезло, что ему удалось создать положительный образ. Никто не видел его каким-то не таким…
* * *
Знакомый журналист вспоминал, как на летучке в газете “Правда” завредакцией в порыве благородного негодования воскликнул:
– К чему так все… огально оху́ивать?
* * *
Когда-то я сочинила эссе, посвященное Ковалю, в жанре песнь. Не по заказу – по велению сердца. Юрий Осич прочел, обнял меня и расцеловал. Правда, ему не понравилась одна фраза: “грохочут выстрелы, а Вася ни гу-гу”.
– Убери “ни гу-гу”?
Я убрала.
– Зачем так легко соглашаться?
– А что ж вы думаете, – говорю, – я за свое “ни гу-гу” насмерть буду стоять?
* * *
В издательстве “Детская литература” у Коваля готовилась книжка – в серии “Золотая библиотека школьника”. В качестве предисловия решили обнародовать мою песнь, и давай меня мучить. Ира Скуридина, секретарь Коваля, потребовала сменить тональность и сыграть эту песнь не в до мажоре, а в ре миноре.
– Ирка – экстремистка, – пытался умиротворить ситуацию Юра. – Я хотел ее осадить, но не посмел. Поверь, Марина, это ужасно, когда секретарь интеллектуальнее мэтра: мэтр теряется на ее фоне.
Потом взялась меня терзать редактор Леокадия Либет. Коваль мне сочувствовал.
– Давно собирался тебе позвонить, но вялая рука срывалась. Признайся, думала обо мне? Вот я и овеществился. Ты ходила в издательство? Я знаю, что тебя толкают на осушение. Хочешь встретиться со мною? Ты поспрашиваешь, я поотвечаю. А ты позаписываешь и позапоминаешь… Беда в том, что я постоянно теряю твой телефон.
– А вы запишите его на ладони.
– Итак, я пишу его… на манжете…
* * *
Прошло несколько лет, звонит Коваль:
– Вышел “Недопесок” с твоим предисловием, вот я звоню поблагодарить. Правда, предисловие в усеченном виде.
– И благодарность – в усеченном?
– Нет, благодарность – в полном объеме. Меня беспокоит другое.
– Что?
– Да вот открыл книжку, смотрю, с одной стороны ты со своим предисловием, с другой – посвящение Белле Ахмадулиной… Не много ли баб на одном развороте?
* * *
Предисловие начиналось такими словами:
“Не было в моем детстве писателя Юрия Коваля, и в переходном возрасте не было. А уж когда я выросла и взматерела – он и появился”.
– Кружков это прочитал, схватил гитару, – рассказывает Бородицкая, – скрылся в комнате, там что-то наигрывал, а потом вышел и спел сочиненную песню:
 
 
Ура! Москвина взматерела!
 
Не зря ее рок потрепал.
 
Она уже не Синдерелла,
 
Спешащая к принцу на бал.
 
 
 
Бывало, в ней все обмирало,
 
Лишь скажет коварный: “Адье!”
 
Теперь она и адмирала
 
Видала в такой-то ладье.
 
 
 
Девичью дрожащую жилку
 
Пристру́нила – и будь здоров!
 
Теперь она и на “Мурзилку”
 
Чихала с воздушных шаров.
 
 
 
Прошла через медные трубы,
 
Воде не сдалась и огню.
 
…Зачем же кусаешь ты губы,
 
Когда я тебе не звоню?
 
 
* * *
Время от времени мне звонит ненормальный Женя, безумный любитель детской литературы, неимоверный знаток – кто умер из писателей, а кто жив. Вот он звонит и спрашивает:
  
– А Голявкин жив? Или помер?
– Позвоните, поздравьте Токмакову с днем рождения, бедную вдову.
– Вы сказали, что Коростелёв жив, а он давным-давно помер. До свидания.
– Я вас надолго не отвлеку. А как себя чувствует Юрий Яковлев? Он умер или нет?
– Вам, наверно, некогда, как всегда? А вы меня обманули, сказали, что Коринец жив, а он уже помер.
Кладешь трубку, и в ушах гудит грозный черный космос.
* * *
– Марина Львовна, это Кульменко Павел, редактор. Слушайте, мы тут проверяли по энциклопедии – у вас в рассказе “Блохнесское чудовище” написано: “От блох хороша черемичная настойка”. А мы проверили – она называется “чемеричная” – от блох… Так как написать?
* * *
Леонид Юзефович:
– У меня есть знакомый, он мне с гордостью говорил: “Ты знаешь, вот я сколько лет живу, ни одного слова не дал редактору исправить. Ни запятой!..” Нет, я со всем уважением, но я не понимаю: ПОЧЕМУ?
* * *
В советские времена делегация писателей поехала в Польшу. Их там возили по некрополям Варшавы. А Виктор Голявкин много выпивал и угрюмо бормотал:
– Гробы, гробы…
– Виктор Владимирович, – сказал ему руководитель делегации, – если вам не нравится ездить за границу, я могу вам это устроить…
* * *
Два художника с седыми усами и бородками, в выцветших беретах рисуют осенний пейзаж. Один другому:
– Я давно подозревал, что занимаюсь никчемушным делом. А тут стою-рисую – ко мне подходит ребенок, даже непонятно – мальчик или девочка, и спрашивает: “А ты куда потом все это складываешь?”
– Ответил бы: “В Третьяковскую галерею”!
– Зачем я голову человеку буду забивать с малых лет?
* * *
Едем с книжной ярмарки по улицам Праги.
Андрей Битов смотрит в окно автобуса:
– Это какой город? Одесса? Киев?
Евгений Попов:
– Это Прага…
– Нет, это не Прага, – рокочет Битов. – Она мне не говорила, что она такая. Она мне говорила, что она другая…
* * *
– Голявкин – мой учитель, – говорит Битов. – Первый раз я увидел своего современника и его живую прозу. Он учился в Академии художеств, преподаватель анатомии его спрашивает: “Из каких костей состоит череп?” Он ответил: “Из двух – из верхней и нижней”. – “А сколько зубов?” – “Сто!” Так и у меня всего по сто, – сказал он. – Сто лет, сто женщин было у меня, сто книг, сто детей, сто городов, сто домов…
– А ты говорил – двадцать, – заметил Евгений Попов.
– Двадцать – это историческая правда, – отвечает Битов, – а сто – художественная.
* * *
– У наших соседей под Тулузой на участке вырос африканский баобаб, – рассказывает моя одноклассница Ленка Книжникова, она живет во Франции, – им семечко кто-то принес, они и посадили, так он за пару лет так вымахал, что чуть им весь дом не развалил. Бригаду лесорубов пришлось вызывать на борьбу с этим баобабом, пилили, рубили, спускали на землю ствол – по частям. Один баобаб устроил целую экологическую катастрофу!
* * *
У нас есть приятель – художник Николай Козлов. Однажды он стоял с кем-то на бульваре – разговаривал, разговаривал, в конце концов взял и упал навзничь, “чтобы у всех от этой тусклой беседы, – как он объяснил потом, – осталось хоть какое-то интересное воспоминание…”.
* * *
Как-то Коля Козлов создал инсталляцию из железа Ferrum в виде огромных букв и выставил их в галерее у Александра Якута. Через некоторое время Якут решил расширить выставочное пространство и перенес Колины скульптуры в растущую новостройку.
Коля:
– Где они? Где?..
– Да там…
Коля начал исследовать этот вопрос. Он долго искал и обнаружил, что в новом помещении его скульптуры строители замуровали в стены – для прочности.