"Фантастика 2024-40". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)

— Руттердах не мой! — срывающимся от обиды голосом выкрикнул студиозус, но пан Войцек мягко взял его за рукав, сделал знак замолчать. Ендрек засопел, но подчинился безоговорочно, потому как привык за прошедшие месяцы слушаться Меченого во всем.
— П-п-пан Зджисла-ав, — сильно заикаясь от волнения, проговорил Войцек. — Узнаешь ли т-т-т-ты мой голос?
— Это соловьев по голосу узнают, а соколов по полету надобно, — вполне осмысленно отвечал слепой. — А я, вишь ты, вельможный пан, вижу плоховато...
— Н-ничего. Я напомню. Я — п-п-пан Войцек Шпара. Служил с-с-сотником в Богорадовке. Вспоминаешь п-п-потихоньку?
 
 
— По-над Лугою гуляли
 
Кони вороные.
 
Где же вы мои года,
 
Годы молодые!
 
 
— В-в-вижу — вспоминаешь, — кивнул Меченый. — Я прошлой зимой з-з-заговор открыл грозинчан с Зейцльбергом. Помнишь?
 
 
— Ой, слетались, собирались
 
Да черные круки...
 
Свежей кровью поживиться
 
На бережке Луги.
 
 
— Д-да ты прямо шпильман, — хмыкнул пан Войцек. — Д-д-дальше сказываю. За мою заботу о Прилужанах, с сотничества м-м-меня сняли. А в кветне вновь п-п-понадобился. Перед элекцией...
— Ой, трясется хата... — запел было Куфар, но вдруг смолк. Вздохнул. Затряс подбородком. — Ой, панове, не надо про элекцию... Я ж ничего не делал вам! Помилосердствуйте!
— Что это он? — шепнул Ендрек Хватану.
— Да леший его знает! Только зря пан сотник про элекцию вспомнил. Пан Куфар, как кто про нее упомянет, сам не свой делается.
— А после, — голос Меченого стал жестким, — п-после мне и моим лю-юдям казну доверили. Вези, мол, п-п-пан сотник, в Искорост, спасай державу.
Слепец содрогался всем телом, словно в беззвучных рыданиях.
— Т-т-там ты был, п-пан Зджислав, и его преподобие Бо-бо-богумил Годзелка. Помнишь ли?
— Помилосердствуйте, панове. Я же все сказал. Как на исповеди признался... Отпустите душу на покаяние... — Бывший подскарбий заскулил как побитый пес, завыл, пуская слюни на всклокоченную бороду, уронил голову на колени.
Пан Войцек в один шаг — благо теснота каморки позволяла — поравнялся с ним. Схватил за плечо, приподнял.
— Ты на смерть н-нас... А! Чтоб тебе пусто было! — Меченый разжал пальцы, махнул рукой. — Живи!
Повернулся к Хватану и Ендреку:
— Пусть его! Пошли отсюда!
Хватан с готовностью шагнул к двери, пожимая плечами, словно хотел сказать — вот видишь, я же предупреждал. Но Ендрек помедлил. Лечить душевнобольных его еще не учили — рано. Да и темное это дело — с чужой душой разбираться. Как говорится, чужая душа — потемки. Интересно, как бы Лекса эту пословицу вывернул? Но от студиозусов пятого года обучения, с которыми довелось как-то раз харчеваться за одним столом, он слышал, что если не лечить, то хоть поговорить с ними можно. Главное — подход найти. Вот в этом-то и заключается самая трудная трудность. Ведь у каждого больного свой норов. Даже у того, кто брюхом мается или сопли остановить не в силах. А уж у безумцев-то и подавно...
— Погоди, пан Войцек! — Студиозус отлепился от косяка. — Дай, я попробую поговорить с ним.
— Н-ну, пробуй, — недоверчиво повел усом Меченый.
Ендрек подошел поближе к пану Куфару, присел на корточки.
— Пан Зджислав, пан Зджислав...
— А? — Слепец поднял голову. — Ты кто? Кто ты?
— Лекарь я. Помочь тебе хочу.
— Лекарь? Ах, лекарь! Верни мои глазоньки, лекарь. Тяжко мне без них, худо. Света белого не видно. Все ночь да ночь... Если б еще не моя пани ясновельможная, совсем бы ума лишился.
Медикус заставил себя не обращать внимания на ехидный шепот Хватана за спиной.
— Где казна Прилужанского королевства? — мягко проговорил он. — Ведь не в Искорост ее отправили.
— А ты кто? — подозрительно проговорил Куфар. — Ты — Зьмитрок, я знаю! Изыди прочь! — голос его загремел, как у диакона.
 
— Я — не Зьмитрок. Я — лекарь.
— Ты лекарь? Врешь. Ты подсыл Зьмитроков. Ничего не скажу... Будет грозинчанин подскарбием без казны. Всем Прилужанам на смех!
— Я — не Зьмитрок. Я — не подсыл его, — терпеливо, как маленькому ребенку, объяснял Ендрек. — Я лекарь. А Зьмитрока нет уже в Прилужанах. Ни в Малых, ни в Великих...
— Ха! В Малых! Так ему князь Януш и позволит туда нос сунуть!
— Верно. Не позволит. Погонит поганой метлой...
— И сапогом кованым под зад! — весело подхватил слепой.
— И будет собаками травить до самой Луги!
 
 
— Захотелось супостатам
 
Да нашей землицы.
 
Удирали босиком
 
До своей столицы!
 
 
— Вот видишь, я — не подсыл Зьмитрока. Я — лекарь. Убедился?
— Может, и поверю. Э, погоди, — вдруг скривил губы пан Зджислав. — Молодой ты какой-то... Я, понимаешь, самого Каспера Штюца знавал!
— И я знаю пана Штюца! — с готовностью сознался Ендрек. — Он меня в Руттердахскую академию на учебу рекомендовал.
— Так ты, парень, наш? Лужичанин?
— Да!
— Из какого города?
— Из Выгова я. Коренной.
— Это плохо.
— Почему?
— Не люблю выговчан.
— Так я же с паном Войцеком Шпарой заодно. Казну прилужанскую в Искорост возил...
— Ха-ха-ха! — расхохотался Куфар. — Казну! В Искорост! Не казну вы возили, а свинец!
Стоящий тут же пан Шпара скрипнул зубами. Шрам на его щеке побелел.
— Тоже мне — новость! Мы и сами это узнали!
— А как у Переступы рожа-то скосилась!
Ендрек оглянулся на Хватана и Войцека. Подмигнул.
— У какого Переступы? Кто такой?
— Князя Зьмитрока Грозинецкого пес цепной.
— А он тут при чем? С какого боку-припеку?
— Ха-ха! Как это при чем! Я ж его за паном сотником богорадовским направил. И Мржека, колдуна проклятого, тоже. Вот потеха, думаю, будет. Войцек Шпара — воин знаменитый. На все Порубежье известный. Как схлестнутся с ротмистром Переступой, кто угадает — чья возьмет?
Пан Войцек едва не зарычал. Сдержался потому, что пришлось удерживаать Хватана, готового броситься на калеку с кулаками.
— А где ж истинная казна, настоящая?
— Ха! Так я и сказал! Нет, ты все-таки подсыл Зьмитрока! Раскусил я тебя...
— Да какой я подсыл? Просто любопытно! Я ж казну себе не заберу! На кой леший она мне?
— Все вы, подсылы, так говорите!
— Ой, ладно! Не хочешь, не говори! Да ты, пан Зджислав, и сам, верно, забыл, куда отправил казну. Ты лучше вот что скажи? Где митрополита Годзелку искать?
— Годзелку? Вот спросил! Его найдешь! Я и подскарбием был, а захоти его преподобие затихариться, вовек не нашел бы. Не знаю я, где пана Богумила найти. Не знаю.
— Эх, жаль! Мы бы ему про Мржека Сякеру рассказали бы и про пана Переступу, и про драгун грозинецких много чего... Ну, прощай, пан Зджислав!
Ендрек поднялся.
 
 
— До свиданья, моя милка,
 
Моя черноока!
 
С супостатом на войну
 
Еду я далеко.
 
 
Пан Куфар даже по колену захлопал ладонь, отбивая ритм.
— П-прощай, пан Зджислав, — скрипнул зубами Войцек. Развернулся на каблуках.
— Эй, служивые, погодите-ка, — вдруг окликнул их бывший подскарбий.
— Что, пан Зджислав? — как можно мягче спросил Ендрек.
— Да ничего. Понравились вы мне, служивые. Песни петь не мешали. Вот пани мою вельможную зря прогнали — она тоже мои песни любит. Бывало, слушает, слушает...
— Т-т-ты что-то сказать хотел, пан Зджислав, или так просто куражишься?
— Ишь ты! Обиделись мы! Словно не сотник боевой, а панночка на выданье!
— П-прощай! Живи, гнида. Рук об тебя марать не охота, — прорычал Войцек. — Не говоря уже про честную сталь.