Не сдавайся (ЛП)

— Я не думаю, что это была бы хорошая идея, — отвечает она.
— Свет сейчас отключен. Брат Джонатан не смог запустить генератор сегодня, но он его чинит. Я не знаю, смогу ли вернуться позже.
— Дженни, пожалуйста, — умоляю я.
— Здесь нет ничего, что я могла бы использовать, чтобы поднять задвижку, и если ты мне не поможешь, я никогда не выберусь.
— Это просто глупо, — шепотом фыркает она по-взрослому. — Не будь глупой.
— Что? Что ты имеешь в виду? — Я в полном шоке. Глупо? У тебя есть идея получше, малыш?
— Зачем мне идти и искать что-то для тебя, чтобы ты пыталась открыть сама? — спрашивает она, как будто я должна сама во всем разобраться.
— Я здесь, Кортни, я могу просто открыть ее за тебя.
Из уст младенца исходит мудрость. Я потратила столько времени впустую. Пять. Все. Дни.
Дженни мгновенно отодвигает задвижку на двери и снова приседает в темноте у стены.
— Что-нибудь еще? — спрашивает она.
— Нет, это все. Это все, о чем я когда-либо могла просить, — отвечаю я ей, мои глаза наполняются слезами.
— Я хочу, чтобы ты сейчас ушла, вернулась в общежитие и спряталась. Убедись, что ты не останешься одна.
— Ты снова попытаешься сбежать? — спрашивает она. — Я буду скучать по тебе, Кортни.
— Да, милая, — отвечаю я ей.
— И когда я это сделаю, не хочу, чтобы кто-нибудь заподозрил, что ты помогла мне. Я не хочу, чтобы у тебя были неприятности. — Она пожимает плечами, как будто наказание за помощь мне не имеет никакого значения.
— Значит, я больше никогда тебя не увижу? — шепчет она. Знаю, что из ее глаз катятся слезы. Я тоже не могу сдержаться.
— Я буду так сильно скучать по тебе, Дженни, — мой голос прерывается от эмоций. Этот ребенок проявил ко мне больше доброты и великодушия, чем когда-либо проявляла моя мать. — Иди, милая. Иди и не оглядывайся. — Наблюдая, как она уходит, сквозь щели лачуги, я чувствую, как мое сердце еще больше сжимается. Думала, что перестала чувствовать после смерти Шона. Я была неправа. Я не до конца истощенна, чтобы не чувствовать новую боль.
Я даю своему крошечному спасителю несколько минут, чтобы убраться, прежде чем открываю дверь и начинаю ковылять прочь, пригнувшись так низко, как только могу. Даже при выключенных прожекторах все еще нет теней, в которых я могу спрятаться на открытой площадке вокруг ящика для покаяния. Мое платье светится почти призрачно в свете полной луны, но ни один голос не кричит о тревоге. Как только доберусь до укрытия небольших зданий, я смогу стащить темную шаль или что-нибудь еще с бельевой веревки, а затем пробраться в лес. Уже на полпути туда.
Однако я делаю всего несколько шагов, прежде чем слышу, как оживает большой генератор, и начинают светиться прожекторы, их интенсивность медленно возрастает по мере того, как генератор вращается. Однако я так близко, всего несколько шагов, и выхожу из круга света.
Вздохнув с облегчением, я прислоняюсь к стене сарая, подальше от света огней, и начинаю оглядываться в поисках чего-нибудь, чего угодно, чтобы прикрыть свою светлую одежду, и почти сразу замечаю рядом качающуюся бельевую веревку, все еще тяжелую от белья. О, сестра Рут! Ты ленивое, ленивое создание. Ты была так занята подготовкой к моей свадьбе, что не успела постирать белье вовремя. Большое тебе спасибо!
Шаль мокрая, но она достаточно длинная, чтобы накрыть меня. Это сработает очень хорошо.
Когда тянусь за первой прищепкой, слышу тревожные крики.
— Дверь открыта! — кричит брат Лукас. — Найди ее! Дверь!
О, я такая глупая. Неужели я забыла закрыть дверь на задвижку? Неужели защелка просто не защелкнулась? Я оставила ее приоткрытой? Неважно. Остались только прищепки, а потом я смогу отправиться в лес. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожа-а-а-алуйста, пусть это сработает.
Во второй раз за один день Бог игнорирует меня.
 
Бельевая веревка слегка сдвигается, но она крепится к тонким металлическим стенкам лачуги, в которой сестра Рут живет со своим мужем. Небольшое изменение давления линии приводит к тому, что стенка сгибается, как вакуумный уплотнитель на крышке банки. Чем стена больше, тем звук сильнее, и настороженные уши уже ищут меня в безмолвной темноте.
Завернувшись в мокрую шаль, я направляюсь в темноту за пределы комплекса, но все мои усилия тщетны: всего через мгновение слышу, как позади меня хрустит гравий, и когда оборачиваюсь, там стоит Натан, а за ним брат Лукас, маячащий, как ужасающая тень.
— Я же говорил тебе, что она попытается еще раз! — Натан усмехается, но эта интонация не затрагивает его глаз. Ему любопытно. Он думает. Неужели он удивляется, почему я все еще пытаюсь убежать после всего, что они со мной сделали? Пытается ли он понять? Поймет ли он?
— Ты был прав, — соглашается брат. — Я сказал твоему брату, что ему не следовало делать такой щедрый свадебный подарок, но… не мое дело вмешиваться в отношения между мужчиной и его... почти женой. — Лукас печально качает головой, но в лунном свете видно, что его глаза горят в нетерпении. — Твои завтрашние уроки, — продолжает он, — просто будут намного, намного более интенсивными.
  
Глава 20
 
Шон
 
Вечер пятницы, 19 Августа 2016 года.
Футболка, которую носила Кортни, реликвия моих лет в третьей команде "морских котиков", все еще лежит сине-золотой кучей на столике, а глубокие ржаво-коричневые пятна на полу являются немым свидетелем драки в понедельник. Неужели прошло уже так много времени?
Воспоминания о чудесах и красоте утра понедельника, превратившиеся к вечеру в боль и ярость, наполняют мой разум. С одной стороны, через несколько часов мне понадобится каждый клочок этой ярости в качестве топлива, но с другой? Сидеть здесь, уставившись на кровать, которую я делил с ней, и впадать в сентиментальность, не приведет меня в нужное настроение, поэтому я возвращаюсь на улицу, чтобы ждать.
Билл уехал домой в Портленд, как только мой "Блейзер" был снят с домкрата, с совершенно новыми шинами, на базе запасного комплекта колес из гаража. В лагере темно, тихо. Я один. Но ненадолго: тяжелый рокот большого дизельного двигателя, грохочущего по Кэмп-роуд с юга, приглушается расстоянием и густым лесом, но я узнаю звук "Форда" экипажа Анджелы. Мгновение спустя большая машина встает рядом с моей, последние угасающие летние сумерки тускло поблескивают на ее темно-красной краске.
Пора посмотреть, какие чудеса Макс Ангелеску смог сотворить для меня.
— Спасибо, что приехал, Энджи, — ворчу я из-под медвежьих объятий моего друга, но все же ухитряюсь дотянуться и ущипнуть его за гладкий подбородок.
— Что случилось с бородой? В последний раз, когда я видел тебя, это было великолепно! Восхитительно! Кто-нибудь узнает, что ты оператор без тактической бороды?
— В последний раз ты видел меня в мусоровозе, когда я загружал твою задницу в мясной фургон. Мы больше не участвуем в развертывании, и они ведут себя как придурки в отношении стандартов ухода. Так что, да. — Он мрачно проводит пальцами по воображаемой массе волос из своей памяти.
— Как идут дела в школе? Ты все еще работаешь?
— Школа. К черту школу, чувак, — сердито рычит он.
— В понедельник у меня экзамены, и я должен изучить древние ближневосточные торговые пути, социально-сексуально-политические последствия жриц в Хеттской империи и то, как конфликт между хеттами и египтянами имел долгосрочные последствия для Ближнего Востока тридцать, черт побери, пять веков спустя. — Глаза Энджи остекленели, и он качает головой, словно пытаясь прояснить ее.
 
— Однако, чтобы получить повышение, нужно иметь ученую степень, и если я хочу стать мастером-шефом, было бы полезно иметь докторскую степень, — поясняет он с намеком на мрачное нытье. — Предполагалось, что я буду кричать, грабить, прыгать с парашютом, вышибать двери, убивать машину, а не какой-то академик из башни из слоновой кости.