Не сдавайся (ЛП)

Тебе было недостаточно убрать препятствие с дороги? Ты не мог быть доволен тем, что у тебя есть я, и даже тем, что убил своего дядю. Тебе нужно разрушить его дом, стереть о нем память.
— Ладно, этого должно быть достаточно, — поощряет Лукас, когда считает, что разрушили немало. Они свалили все в кучу посреди небольшого участка земли, и все, кто стоит вокруг, держат ведро с водой. Неподалеку стоят мотоблок и мешок дорожной соли.
Последний кусочек головоломки встает на свое место, когда он выливает содержимое маленького красного пластикового газового баллончика на кучу. Все делают почтительный и осторожный шаг назад, когда брат Лукас поворачивается и оглядывает толпу.
— Сестра Хизер, не окажете ли вы честь очистить нашу общину от этой мерзости?— спрашивает он.
— О, разумеется!
Моя мать отпускает мою руку и сияет, как легкомысленная школьница, когда присоединяется к Лукасу, который вручает ей большую коробку деревянных спичек. Держа коробку, как священную реликвию, она чиркает спичкой и бросает ее на расколотые обломки. Искра вспыхивает на мгновение, прежде чем на него падает большая капля бензина, и со свистом куча охвачена огнем в одно мгновение.
— И он разрушил дома содомлян, которые были у дома Господня! — брат Лукас кричит на собравшуюся общину.
— Его Слово говорит нам об этом! Вторая Книга Царств! — Лукас проповедует толпе, разглагольствуя о грехе и мерзости и о том, как какой-то первосвященник по имени Хилк очистил детей Израиля от зла.
Он кажется таким же сумасшедшим, как моя мать, но не теряется в своем рвении. Лукас сохраняет проницательную искру понимания в глазах, настраивая свой тон и направление, чтобы привести толпу в неистовство.
Я не обращаю никакого внимания на его слова. Вместо этого наблюдаю за людьми. Все вокруг меня восхищенным взглядом сосредоточены на нем, стоящем перед пылающей громадой моего бывшего дома, и никто не обращает на меня внимания. Даже когда я отодвигаюсь от матери, протискиваясь сквозь толпу, никто не смотрит на меня дважды. Ну, сейчас самое подходящее время, и кто-то был настолько неосторожен, что оставил грузовик перед главным домом.
Я продолжаю медленно удаляться, делая паузу между каждым шагом, пока не достигаю угла главного дома. Как только оказываюсь в его тени, направляюсь к грузовику, двигаясь так быстро, как только позволяет моя нога. Еще несколько шагов, и я буду там. Просто… немного… Я сделала это!
Мое сердце замирает, когда обнаруживаю зажигание без ключей. Где ключи? На центральной консоли ничего нет, ничего над козырьком. Никто никогда не вынимает ключи из грузовиков! Почему именно сейчас?
Я продолжаю лихорадочно искать буквально ключи к моей свободе, молча моля и прося небеса о помощи, когда вижу его.
Натан. Он стоит перед грузовиком, прислонившись к стене. Держа в руке связку ключей, он болтал ими за кольцо.
Маленький мальчик смотрит на меня, на мгновение никакого выражения на лице, пока на его губах не появляется улыбка, непроницаемая, загадочная, не выдающая ни малейшего намека на то, что он думает. Он обходит грузовик сбоку, и я опускаю стекло.
— Пожалуйста, Натан, — умоляю я. — Пожалуйста. Дай мне ключи. Позволь мне стать свободной.
Улыбка Натана исчезает, его брови хмурятся, и он поднимает ключи ко мне. Пожалуйста, Боже, пожалуйста, Боже. Пожалуйста, дорогой Боже на Небесах! Но Бог не слушает меня, не сегодня. В последнюю секунду, когда ключи находятся менее чем в полудюйме от моей протянутой руки, он выдергивает их обратно.
— Кортни убегает, — кричит он во всю глотку.
Нет смысла бежать пешим ходом, не сейчас. Если не сможешь бежать, значит, ты не можешь убежать.
Я прислоняюсь головой к амортизирующей прокладке и с закрытыми глазами жду неизбежного.
Иеремия и Лукас, конечно же, первые, кто добрались до меня, и я достаточно чиста, чтобы мужчины не беспокоились о чистоте, чтобы вытащить меня из грузовика силой.
— Неуважение. Полное и безоговорочное неуважение,— попрекает Лукас, когда они вдвоем тащат меня обратно в ящик для покаяния.
 
— Тебе придется научиться, сестра Кортни. Ты научишься подчиняться своему мужу и Господу.
— И уроки начнутся завтра днем, — подтверждает Иеремия, открывая дверь ящика и заталкивая меня внутрь. Я отскакиваю от стены и снова оказываюсь на коленях в грязи.
— Разве ты не собираешься сделать что-нибудь сейчас, чтобы научить ее хоть немного уважать? — спрашивает Лукас с выражением удивления на лице.
— Например, как? — отвечает Иеремия, глядя на меня сверху вниз.
— У нее уже синяк под глазом и разбитая губа. Снисходительность сегодня — это подарок. Назовем это моим свадебным подарком, — он поворачивается к Лукасу и продолжает:
— Но не беспокойся о ней. Как только я стану ее мужем, она будет знать свое место. Кроме того, у меня есть кое-что, о чем я должен позаботиться сегодня. У меня нет времени разбираться с ней. С завтрашнего дня у меня будет все время мира.
Я не накручиваю его, когда они закрывают дверь. Мне так сильно этого хочется, но жду, пока дверь полностью не закроется, и я не услышу щелчок замка. Демонстрация бравады может заставить его передумать, и на этот раз он проявил великодушие, так что не хочу искушать судьбу.
Я тоже не хочу, чтобы отчаяние овладело мной, но почему-то чувствую, как оно ползет у меня по спине.
Я вернулась к тому, с чего начала. Ну, почти. По крайней мере, я немного чище. Было бы глупо не попытаться воспользоваться этой возможностью. Если бы не этот маленький засранец, все бы сработало!
Это не имеет значения. Я попробую еще раз сегодня вечером, как и планировала изначально. Да. Через несколько часов после наступления темноты, когда все успокоится, и Дженни придет, чтобы принести мне воды и любой еды, которую ей удастся утаить. Это не имеет значения.
Я повторяю это, мысленно выкрикивая, как мантру, пока не засыпаю в своем углу, отдыхая для следующей попытки. Кажется, я едва успела закрыть глаза, как камешки, ударяющиеся о деревянные стенки ящика, возвращают меня в сознание. Уже стемнело, но еще не включили прожекторы, и только серебристый свет почти полной луны струится сквозь трещины в крыше и стенах.
— Кортни! Кортни! — шепчет Дженни. Я заглядываю в щели и улыбаюсь ей. — Прости, Кортни, — ноет она. — Я не смогла принести тебе никакой еды сегодня.
— Все в порядке, детка, — успокаиваю я ее.
— Не волнуйся. Со мной все будет хорошо. — Она такая несчастная, и мне больно не иметь возможности обнять ее и вернуть улыбку на ее лицо.
— Это из-за Натана. Он все время наблюдал за мной. — Бедняжка чуть не плачет.
Да, в этом есть смысл. Натан — кто угодно, только не идиот. Он знает, что мы с Дженни близки, и видел достаточно людей, выходящих из ящика для покаяния, чтобы знать, как должна выглядеть по-настоящему голодная и обезвоженная женщина. Если бы кто-то кормил меня, Дженни — очевидный подозреваемым. А это значит, что она в опасности. Он, вероятно, захочет доказать это, пытаясь заработать очки у отца.
— Будь осторожна с ним, Дженни! — предупреждаю ее.
— Он опасен. Если он поймает тебя за тем, что ты помогаешь мне, можешь пострадать!
— О, я знаю это, — отвечает она с отвращением в голосе. Я тихо смеюсь, почти видя, как ее глаза закатываются от глупости взрослых, которые предупреждают детей о чем-то столь очевидном, но она такая милая и доверчивая, что почувствовала, что должна предупредить ее. Такая милая и доверчивая, что не решаюсь попросить ее об одной последней услуге, но должна. Она моя последняя надежда.
 
— Ты не могла бы кое-что для меня сделать, Джен? — спрашиваю я.
— Конечно, Кортни, все, что угодно!
— Хорошо, ты могла бы принести мне что-нибудь, чтобы я могла открыть защелку? — Меня убивает мысль о том, что Дженни подвергает себя опасности, чтобы снова пробраться сюда, но я не могу придумать другого способа открыть эту щеколду. — Что-то... я не знаю, что-то плоское, тонкое, что-то, с помощью чего я могу поднять щеколду?