Все, о чем вы мечтали (СИ)
- Мы мышов за неделю у поля почти две сотни набили. Хряська пять полных медяков за шкурки дал. Как договаривались - вот деньги, а медяк наш с Ишкой. Дозволь на ярмарку. У нас еще мышь подбитый остался, шкурка порченая, а на ярмарке городские из жалости, может, куплять. Пропадет мышь - и деньги пропадут. Хряська порченных не берет. Дозволь попытаться. И в дом чего прикупим, если насмотрим. Дозволь, батя.
Белобрысый пацан лет десяти еще раз искательно заглянул в отцовские глаза и, не дожидаясь ответа, закричал:
- Ишка-а! Бегим на ярмарку, мыша бери...
- А вот он, мышь - подняв над головой берестяную коробку откликнулся вывернувшийся из-за плетня Ишка, точная копия старшего брата, только сопливая до крайности.
- Да не тряси ты туес, подохнет. Мягче неси. Вот так. Побежали!
Этот черный (черный, черный!) человек и впрямь казался мальчишкам черным от глубокого черного цвета бархата и шелка богатого (страшно богатого!) одеяния. Ни одной светлой искры, блика на ткани. Нет, мальчуганы конечно не понимали про бархат и шелк. Страшный, огромный, богатый, чужой! Навис над пацанами, расположившимися у дорожной обочины - сразу за нищенским рядком, сиротливо притулившимcя у площадки деревенского базара, такого же беспросветно убогого, как и вся эта забытая богами большая деревня. Да, было когда-то, было, но теперь... эх, только рукой махнуть. Мальчишки, нагнувшись над туеском, палочкой старались расшевелить лежащее там тельце.
- Он подох, я же тебе говорил!
- Не подох, вон бок шевелится, дышит.
Возникший как из воздуха страшный большой наклонился, рассматривая добычу - испуганно сжавшихся мальчишек и коробку с клубком грязной шерсти на дне. Ни один из нищих не посмел нарушить тишину попрошайскими стонами и жалобами, а ближайший стал потихоньку отползать.
- Это что?
- М-мышь. Он живой... раненый.
Боль! Боль, как толстая полая игла, вошла в плечо, разрывая плоть, мозг, выталкивая из беспамятства. Сокрушая огненным валом смертельное равнодушие, сопротивление сознания, не давая опомниться, прийти в себя, схитрить, хоть что-то придумать, оценить обстановку. Сводящая с ума. И я открыл глаза.
И посмотрел.
Через эти щелочки. Он схватил меня за шкуру на шее, собрав в горсть всю кожу с головы и спины. Наверно, даже попу резало как стрингами (Кузя, хихикая, рассказывала), если бы я мог различить это на фоне раздирающей боли. Возможно, кожу на спине от мяса оторвал, но и это догадка. Ничто не могло пробиться через звенящий ужас, выжигающий плечо, спину, голову!
Сжав разрывающееся сердце, я вцепился в источник терзающей меня боли. В руку. Хотелось сказать - из последних сил, но не знаю, было у меня когда-либо их больше.
Он пытался оторвать меня, ломал, крошил, потом начал размахивать рукой, но cорвать можно было только с тем куском мяса, который я сжимал в челюстях. Вот и пригодились клычки.
Все-таки оторвал, медленно выламывая челюсть. Сил не хватило. И, уже теряя себя, посмотрел ему в глаза со всей силой ненависти, безнадежности и надежды, формируя посмертное проклятие, если такое существует. Взгляд моего мучителя изменился, что-то мелькнуло и я отправился в полет маленьким залитым кровью комочком сплющенного изломанного разорванного мяса.
Солнце, небо, темнота...
Глава 2
С грохотом проломил спиной пирамиду ящиков, ударился затылком о стену, по ней же и сполз на асфальт. Последние метра три полета, не знаю как, но чувствовал, видел себя со стороны летящим на двухметровый штабель, аккуратно сложенный у стены.
Солнце, небо...
Надеюсь, в привычку не войдет?
Опять сижу, тупо пялюсь перед собой, мыслей нет... Ой, есть одна! Импульс, это который скорость умноженная на массу. Масса резко возросла, а импульс сохранился неизменным, вот скорость и упала. Врезался, но не смертельно, стену не развалил, не пробил и не влип...
Только сижу под грудой ящиков у складов на нашем рынке, а не черт те где, где я был. Это - точно, место знакомое. А почему и как? Я подумаю в другой раз, как говаривала Скарлетт О"Хара в фильме, который смотрел давно и один раз. Фильм не понравился. Не про наших - у нас у народа п...ц какие сопли по сравнению с ними, с америкосами. Характера нет.
Побежденные.
Хрена! Ну хватит об этом.
Сваливать надо, пока никто не засек, по-тихому.
И пока кто-нибудь еще из воздуха не выпал.
Все болит и все работает. Остальное дома посмотрю.
Интересно, почему я в трениках и в футболке, какой кусок шкуры в них превратился? Футболка рваная на плече и на животе. И вообще, это не мои вещи, нет у меня таких. В воздухе переодели. И сандалии дали. Блеск!
Чума!
Б...ь, как все болит...
Не у-с-пел.
- Отела, ты тут чего? Кто тебя? Сейчас, погоди...
Галлия, тут как тут. Ящики разбрасывает, кукольное личико лучится задором, чичас будет крушить мир или кто там попадется под руку. За меня! За справедливость! А никого не найдет - все мне достанется. Ну тише, тише, все нормально, живой. Интересная у девки особенность - как при эсэсере живет: все ей должны так - чтоб по совести, по закону! Чтобы без подлостев, не дрались, детей не били... Угу, друг другу дорогу уступали и вежливо разговаривали. И каждый раз прям удивляется, возмущенно выдыхая воздух, ноздри топырит, если не так. Монтировкой грозится восстановить попранную справедливость! Раззудись плечо! И где та грозная монтировка в тоненьких ручках одиннадцатилетней девчонки? Ни разу не видал.
А потом ее защищай. Было? Было, раз пять. Остальные нарушители нравственных устоев посчитали святую законницу психанутой и пренебрегли.
Опираясь на девчоночью руку, выкарабкался из завала и заковылял к удачно пустующим воротам на выход с рынка, потянув Галлию за собой. Кажется, никто больше моего полета не видел?
- Да успокойся ты. Полез на штабель и свалился с самого верха, никто не бил. День такой, неудачный. А где все?
- Ты себя видел? Вся рожа в крови! Я же все равно узнаю. За что? Да куда ты тащишь?!! Тельман или Красуля? Костик? Барон? Менты? Надо к нашим! Ну куда ты...
Тарахтелка мелкая. Отстала бы уже, и так тошно. Не фиг за мной таскаться, тут болит все, а еще эта... Как бы отвязаться, а то попрется сзади, выследит.
- Упал я, упал, понятно! Припрятано у меня там было кое-что. Подарок. Сюрприз. Полез доставать и завалился. А сюприз кто-то спер. Ты не обижайся, пойду я раны залечивать. Царапины, жабу лечить. Нашим скажи, что сегодня не буду. А... - осторожно поморщился, слегка мотнув головой (боль колыхнулась, как суп в кастрюле) - что теперь говорить. Пока, Гало... Нормально, дальше сам.
И, придержав за руку, оставил за столбами выезда с рынка, мышкой (мышкой!) скользнув мимо демонстративно отвернувшегося Блина, охранника. Я вначале думал, что кличку присобачили за задницу, напоминающую галифе и за привычку везде таскать с собой стул, поминутно присаживаясь так, что излишки свисали с сидения. Но, оказалось - фамилией боженька наградил. Блинт. Та еще сука, любит ногтем ухо протыкать, если поймает. Типа - паук, сидит себе, ничего не видит, а окажешься на достижимом его грабками расстоянии и - ага! Самоутверждается, блин-т.
А Галлия осталась, возмущенно сверкая глазами на пышущем праведным гневом лице. Не поднимать же бузу при всех.
Тяжело иногда с друзьями.
Не получается у меня ей врать. Не поверила. Ладно, завтра, все завтра.
Удачно обогнул "гнездо муравьиного льва" и... налетел на тройку прикормленных рыночных ментов: Архипчика, Алексейчика и Александрика. Есть такая рыночная байка, что капитан Архипов и сержанты Алексеев и Александров от вида и запаха любой колбасы последние мозги теряют, на все готовы. Сержанты разъелись до размеров гаишников в центре, летом голые пуза на брюки свисают, а Архипчику все не впрок, худой. Похоже, глисты - питается-то с земли, хм.