Великая оружейница. Рождение Меча (СИ)

Свобода воскресила в памяти матушкин облик. Это было просто. Матушка сама оживала перед нею, стоило сомкнуть веки: точёная, горделиво-стройная, с загадочным прищуром раскосых глаз – то ли ласковым, то ли безжалостным. Она была одинаково прекрасна и в богатых, струящихся одеждах, и в степном наряде своего народа, на полном скаку натягивающая лук.
Шагнуть в колышущийся проход – что могло быть проще? «Кольцо, перенеси меня к матушке», – для верности проговорила княжна про себя.
Она очутилась не в степи. Перед ней раскинулись роскошные сводчатые покои, озарённые тёплым золотым светом множества масляных лампад. На высоком резном столике с янтарными узорами стояла шкатулочка, мерцавшая самоцветной отделкой. Брать чужое княжна не привыкла, но любопытство заставило её приподнять крышку и заглянуть… Внутри загадочно мерцало ожерелье из смоляного камня – торжественно-печальное, как богатое одеяние знатной вдовы. Сердце ёкнуло: кажется, у матушки было похожее.
– Дитя моё! Ты здесь!
Свобода вздрогнула и выпрямилась. Плащ из вороньих перьев колыхался пологом мудрой ночи, серые глаза принимали отблески лампад, оставаясь при этом непроницаемыми и мягкими. Князь Ворон был очень высок, но Свобода переросла его больше, чем на полголовы.
– Как ты здесь оказалась, моя милая? Мне не докладывали о твоём прибытии, – сказал он.
– А я, батюшка, теперь тоже немножко колдунья, – засмеялась Свобода.
– Вот как! – улыбнулся Ворон, изучая кольцо на её руке. – Непростой перстенёк. Хм, сделан белогорской мастерицей. Впрочем, каким бы способом ты тут ни очутилась, я рад тебя видеть, родная. Хочешь что-нибудь испить или скушать?
– Благодарствую на угощении, батюшка, но я… С помощью этого перстенька – как ты верно догадался, непростого – я искала матушку.
Свобода поведала князю о свойствах кольца и своём недоумении: она хотела переместиться к матушке, а очутилась отчего-то здесь, во дворце Ворона.
– Может, я ещё не научилась правильно пользоваться кольцом? – печально и озадаченно заключила она.
Ворон задумчиво помолчал, поглаживая длинными пальцами шкатулочку.
– Нет, моя радость, кольцо правильно перенесло тебя, – молвил он со вздохом. – Твоя матушка здесь.
Счастье вспыхнуло светлыми крыльями за спиной Свободы, но в следующий миг снежной лавиной накатили думы: она искала, лила слёзы, ждала, то теряя надежду, то возрождая её в себе, а матушка всё это время была здесь и ни разу не попыталась дать хоть какую-то весточку о себе?! А князь Ворон тоже хорош – всё знал и молчал! Но она была готова всё им простить ради этого светлого мига долгожданной встречи.
– Здесь? – с мучительной смесью неуверенности, недоумения, радости и боли переспросила Свобода.
– Да, дитя моё, она здесь и ждёт тебя, – кивнул Ворон, открывая шкатулочку и вынимая чёрное ожерелье. Оно повисло на его пальцах, мерцая в свете лампад.
Печальные слова потекли мягким потоком, выбивая из-под ног княжны почву, а из её груди – воздух. Совсем не в кангельские степи отправилась матушка, покинув дом своего бывшего мужа…
– Она пришла ко мне очень усталая, измученная, утратившая блеск своих прекрасных очей. «Дай мне приют, я не обременю тебя надолго, – сказала она. – Искра жизни во мне гаснет. Я знаю, ты колдун… Когда меня не станет, помести мою душу в это ожерелье и сохрани его у себя. Отдай его моей дочери, но не теперь: она и без того удручена потерями, а весть о моей смерти совсем добьёт мою бедную девочку. Пусть её сердце живёт в покое, полагая, что моё продолжает биться. Отдай же ей это ожерелье в счастливую для неё пору, когда рядом с нею будет тот, кто и подхватит, и подставит плечо, и согреет объятиями. В ту пору, когда расцветёт её любовь. Тогда у неё будет достаточно душевных сил для этой встречи». После этого она попросила воды, а потом совсем сникла. Её отнесли в опочивальню. Она уснула, а я очень долго думал обо всём этом. Печаль легла на мою душу тяжким грузом, дитя моё. Со своего ложа Сейрам уже не встала – ни утром, ни когда-либо позже. Я исполнил её просьбу и поместил её душу в это ожерелье. Оттого-то я и сказал тогда, что не могу помочь тебе в поисках матушки. Она уже лежала бездыханная, а данное ей слово я не мог нарушить.
 
Чёрные бусины мрачно переливались в руках Свободы. Тёплые слёзы капали на дрожащие пальцы, а листья-дни, прожитые в разлуке с матушкой, уносил безжалостный ветер.
– Почему ты не исцелил её? – с глухим рокотом поздней осенней грозы возроптало в ней скорбное негодование. – Ты мог продлить ей жизнь!
Дождливая ночь вздохнула шелестом ветра.
– Я снова был перед непростым выбором, дорогая. Судьба – сеть со сложным, порой непостижимым рисунком. Жизненный путь твоей матушки подошёл к концу. Представь себе: полотно ткётся, пока есть нити, но когда они заканчиваются, настаёт край. Так и полотно жизни твоей матушки стало больше не из чего ткать. Продолжить его было бы можно, но для этого потребовалось бы брать чужие «нитки». А именно – твои, дитя моё, потому что вы крепко связаны друг с другом. Ежели бы я продлил жизнь твоей матушке, твой век оказался бы прискорбно коротким. Таким коротким, что ты не успела бы встретить свою любовь и получить от неё в подарок это чудесное колечко… Разумеется, я объяснил всё Сейрам, и это только укрепило её в выборе. Твоя матушка умерла, чтобы ты жила и была счастлива. Но своё слово она сдержала. Она снова с тобой.
– Почему? – Тёплые солёные ручейки катились по щекам, свет лампад плясал и влажно дробился в глазах Свободы. – Почему моя жизнь должна оплачиваться так дорого? Разве она более ценна, чем жизнь Лешего и матушки?
– В тебе есть силы идти по своему пути без неё, – улыбнулся Ворон, гладя её по волосам, как ребёнка. – А твоя матушка не смогла бы прожить без тебя и дня. Надень это ожерелье, когда ляжешь спать. Во сне ты сможешь увидеться и поговорить с нею.
– А её тело… Ты предал его земле или огню? – Смахивая слёзы, Свобода поднялась с лавки.
– Оно покоится здесь, родная. – Князь Ворон ласково взял её под локоть. – Ты можешь его увидеть, коли есть такое желание.
Сырой и пронзительно-зябкий сумрак подземных покоев рассеивал только колдовской огонь в прозрачных шарах, вмурованных в каменные стены. На каждом повороте, из всех углов на Свободу накатывали какие-то леденящие дуновения и жуткие шепотки, и она робко жалась к князю Ворону.
– Не бойся, дитя моё, – мягко молвил тот. – Здесь нет для тебя опасности.
Такие же светящиеся шары на вершинах толстых витых столбов озаряли небольшой сводчатый покой. Меж столбов на цепях висел хрустальный гроб. Разглядев сквозь его стенки женщину в белых одеяниях, Свобода на мгновение остановилась, не в силах идти дальше. Горло стеснилось, глаза солоно защипало. Ворон не торопил её, заботливо поддерживая под руку.
Шаг, ещё шаг. Здешний холод пронизывал до самого сердца, оседал инеем на волосах; дыхание девушки и её провожатого в чёрном плаще из перьев вырывалось седым туманом. Свобода всматривалась в родное лицо, почти такое же белое, как одежда и головная накидка, схваченная драгоценным очельем. На неподвижной груди лежали совсем седые косы, хотя кожа оставалась молодой и гладкой. Но в самое сердце Свободу пронзила улыбка на сомкнутых устах, с которых навеки ушли краски жизни. Нет, не дрогнут эти ресницы, не явят миру нежный и властный, смелый взор… Не поднимутся руки, не натянут лук и не пустят без промаха стрелу. Только эта улыбка будет сиять вечно.
– Такой её и нашли, – тихо проронил Ворон. – Она улыбалась на своём смертном ложе. Думаю, эта улыбка предназначается тебе, дитя моё. Я сделал всё, чтобы сохранить её тело нетленным.
Кольцо вернуло Свободу в лесной домик. Смилина уже проснулась и в человеческом облике подбрасывала дрова в огонь. Усевшись на лавку и облокотившись на стол, она задумчиво и грустно насупилась. Глаза с пушистыми ресницами прятались в тени её сведённых бровей, а отблески пламени весело плясали на её черепе. Сердце Свободы дрогнуло от нежности и вины за долгое отсутствие, и она прильнула к женщине-кошке сзади, обняла за могучие плечи и поцеловала в гладкую голову.