Великая оружейница. Рождение Меча (СИ)

Матушке ничего объяснять не пришлось: она уже всё знала.
– Ну что ж, я рада за них, – молвила она с безмятежной улыбкой, но лицо её заливала мраморная мертвенность. – А я тоже приняла важное решение, доченька. Я ухожу от твоего батюшки.
Казалось, уже ничто не могло потрясти разбитую вдребезги душу Свободы, подкосить её и покрыть седым инеем горечи. Всё было уничтожено, опрокинуто, стёрто в порошок… И всё-таки маленький осколок чувств шевельнулся в этих руинах.
– Я удивляюсь, матушка, что ты не подумала об этом раньше, – глухо вырвалось у неё. – Батюшка стал обращаться с тобой не так, как ты того заслуживаешь.
– Между ним и мной не осталось ни любви, ни уважения, – проронили матушкины поблёкшие губы. – Я задыхаюсь здесь. Но без тебя я не представляю своего существования: ты – моя душа и сердце, моя жизнь. Ты пойдёшь со мной, дитя моё?
Вместо ответа Свобода обняла её со всей своей бесслёзной болью.
– Ты у меня умница, храбрая охотница, – дрожащими губами шептала матушка. – Вдвоём мы справимся со всеми напастями.
В тот же день матушка разорвала пояс и бросила на обеденный стол. Князь, поставив кубок и промокнув губы краем скатерти, воззрился на неё вопросительно и холодно.
– Потрудись объяснить, что сие означает.
– По вашему обычаю сие означает развод, – ответила Сейрам, несгибаемо прямая и стройная, величественная в своём спокойном презрении. – Мы с тобою давно стали чужими друг другу, княже, меж нами пролегла ледяная пустыня. Я не вижу смысла влачить далее это жалкое подобие семейной жизни, а потому ухожу от тебя и забираю дочь.
Бабах! Княжне показалось, будто крыша дворца рухнула. Это отец вскочил, с грохотом опрокинув блюдо с жареными перепёлками и разлив кувшин дорогого привозного вина.
– Выметайся хоть сейчас! – рявкнул он разгневанным зверем, и отзвуки его голоса зловеще прокатились по трапезной, а притихшие гости испуганно вжали головы в плечи. – Я тебя не держу. Но Свобода останется со мной. Дети принадлежат отцу по закону, и ты об этом прекрасно знаешь.
Сквозь леденящий ураган его ярости говорить было страшно, но Свобода тоже поднялась со словами:
– Батюшка, я хочу уйти вместе с матушкой.
– А тебя никто не спрашивает! – Глаза отца блеснули, высветленные бешеными вспышками. – Закрыть её в светёлке и не выпускать!
По мановению его пальцев, унизанных перстнями, стражники подхватили Свободу под руки и потащили. Она билась, кусалась, но ребята были дюжие.
– Отпустите её сей же час! – крикнула матушка, но стража скрутила и её.
Сколько ни вопила, сколько ни колотила Свобода в дверь, сколько ни надрывала испепелённую гневом душу – стража была неумолима, а отец даже не думал приходить.
– Батюшка, я ненавижу тебя! – крикнула она, швырнув в стену подушку.
Ещё никогда её не сажали под замок, не применяли грубой силы, даже не секли розгами. Растоптанная, униженная, зарёванная, она сидела, забившись в угол и рассматривая красные пятна на своих запястьях. Ручищи у стражников – железные.
Но у Смилины – во сто крат крепче.
С наступлением сумерек слюдяное оконце разбила стрела с привязанной к ней верёвкой и запиской. Перепуганная Свобода колобком скатилась с постели, подползла к стреле и в лунном свете кое-как разобрала буквы на берёсте:
«Родная, привяжи верёвку к чему-нибудь тяжёлому, что может выдержать вес человека. Матушка».
Сердце воскресло из пепла, обрадованно застучало. Свобода окинула светёлку в поисках чего-то увесистого, прочного. Её выбор пал на огромный дубовый ларь, окованный сталью, в котором хранилась домашняя утварь. Сколько она себя помнила, он всегда стоял в своём углу; казалось, сдвинуть его с места было не под силу никому. Княжна привязала конец верёвки к потемневшей от времени посеребрённой ручке на его крышке.
Ночным татем по верёвке в светёлку взобрался невысокий, стройный кангельский воин в лёгких доспехах, опоясанный саблей. Он стиснул оторопевшую Свободу в объятиях и прошептал голосом матушки:
 
– Это я, моя родная.
Свобода, еле сдержав рвущийся из груди счастливый смех, обняла её в ответ.
– Сможешь слезть вниз? – по-прежнему шёпотом спросила матушка.
Свобода выглянула в ночной сумрак сада. До земли было семь саженей [3], от высоты слегка закружилась голова, но княжна твёрдо кивнула. Быстро увязав в узелок кое-какие вещи, она выбросила его вниз, а потом собралась лезть сама.
– Я пойду первой, – сказала матушка. – Ежели что, подхвачу. – И добавила заботливо: – Надень рукавички, чтоб ладони не стереть.
Беспокойный ветер выдувал из глаз слёзы, сад взволнованно шелестел, наблюдая за этим дерзким побегом. Когда ноги Свободы коснулись земли, она попала в окружение: её обступили стражники с зажжёнными светочами. Двое из них крепко держали матушку, а возглавлял засадный отряд сам князь. Он сорвал с матушки кангельскую шапку-шлем, и косы с серебряной паутинкой проседи упали ей на грудь.
– Хорошая попытка, Сейрам, – усмехнулся он. – Но тщетная. Ты совершила преступление, пытаясь выкрасть мою дочь, но я, так уж и быть, на первый раз прощу тебя и отпущу невредимой. Ты, как я погляжу, напялила мужскую одёжу и доспехи… Что ж, ежели ты не угомонишься, то в следующий раз с тобой поступят как с мужчиной – вражеским воином, коль уж ты так напрашиваешься.
А матушка не сводила взгляда с княжны – бесстрашного, горьковато-нежного.
– Я не прощаюсь, Свобода. Мы будем вместе, я клянусь, – сказала она, и каждое её слово выжигалось на сердце девочки огненными письменами. – Я вернусь к тебе. Ничто нас не разлучит: ни боги, ни люди, ни сама смерть. Слышишь? Я клянусь тебе!
Эти слова звучали в песне ветра, вплетались в космы плакучих ив, шелестели с листопадом и журчали вместе с вешними ручьями. Свобода, оправдывая своё имя, убегала на поиски матушки, но её находили и возвращали. Встречаясь во сне со своим «вторым отцом», она молила его:
«Батюшка, помоги мне найти матушку!»
Серые глаза обдавали её ночной прохладой и печалью.
«Я здесь бессилен, дитя моё. Но матушка сдержит своё обещание. Она вернётся к тебе… в некотором роде».
Отец женился снова – на дочери одного из своих удельных соседей-князей, девушке миловидной, кроткой, доброй и покладистой, воспитанной в духе покорности мужу. И совершенно бесхребетной. Молодая супруга родила ему сына – наследника. Свобода даже не пыталась принять в своё сердце новых членов семьи: мачеха и маленький братец для неё не существовали. Нет, она не презирала, не ненавидела их, просто жила своей, отдельной от них жизнью.
*
Нет, не по сломанному ножу горевала Свобода в осеннем лесу. Отец, словно чувствуя за собой некую вину, пытался наладить отношения и заваливал её подарками – нарядами, драгоценными украшениями, дорогими заморскими безделушками. Всё это особо не волновало сердце княжны, и тогда князь преподнёс ей оружие. Увы, прослужило оно недолго. Когда нож сломался, Свободе вспомнился матушкин клинок… Уж он-то выдержал бы всё. Такая грусть накатила на княжну среди светлых золотых берёзок, что хоть волком вой.
А потом её накрыло счастье с незабудковыми глазами. Счастье, которое она уже похоронила и оплакала, воскресло и вернулось, обняв её сильными руками кузнеца. Сейчас это счастье сладко дремало на лежанке в лесном домике, приняв во сне кошачий облик, а Свобода с нежностью любовалась огромным чёрным зверем. Стяг с надписью «Только победа» торжествующе реял в осеннем небе…
А на ладони девушки горело синей каплей света волшебное кольцо. Внезапная мысль жарко забилась, расширяясь под сердцем, затрепетала в горле комком волнения: а ведь с его помощью можно отыскать матушку. Сколько упрямых попыток она предпринимала, пускаясь в путешествие к кангельским степям! Путала следы, пряталась, применяя охотничьи хитрости, один раз даже бросила на медвежьей тропинке свою одежду, вымазанную кровью зайца: хотела, чтоб отец перестал её искать, решив, что она погибла от зубов дикого зверя. Увы, в княжеской дружине тоже были хорошие охотники и следопыты. Её неизменно настигали…