Час урагана (СИ)

Переход был таким неожиданным, что я не сразу перестроился и ответил «нет, спасибо», прежде чем действительно почувствовал голод — ел я днем и рассчитывал здесь не на плотный ужин, конечно, но хотя бы на пару кусков магазинного кекса.
— То есть, я хочу сказать — да, я бы не против…
— Тогда посидите немного в одиночестве, — сказала Евгения Ниловна, — и пока я все принесу, подумайте вот над каким вопросом: как поступили бы вы сами, обнаружив в литературе вполне определенные доказательства того, что ген-счетчик выделен — не вами, конечно, а вашими более продвинутыми коллегами, — но интерпретируют они его совершенно неправильно? Неправильно с вашей точки зрения, но если вы свою точку зрения выскажете, то неправильной сочтут именно ее, и большинство коллег вас просто…
Она не договорила фразу, поджала губы, бросила в мою сторону взгляд, скорее растерянный, нежели гневный, и вышла в кухню, откуда послышались звон посуды, стук дверцы шкафа и еще какие-то звуки, свидетельствовавшие о том, что Буданова определенно принимала решения и в соответствии с ними совершала действия. А счетчик в ее организме отсчитывал простые числа, приближаясь к концу шкалы, за которой… Она ведь старая. Под восемьдесят? Может, пойти помочь?
Тоже решение. Элементарное, но осознанное. Щелк.
— Вы будете со сметаной? — спросила из-за двери Евгения Ниловна.
— Да! — крикнул я. Щелк.
— Помогите мне принести тарелки!
Борщ оказался в точности таким, какой я всегда любил и который не ел с того времени, как заболела Софа и не имела больше сил заниматься хозяйством. Я бы и добавки попросил, но Евгения Ниловна поставила передо мной тарелку с котлетами, гарниром к которым оказался картофель, прожаренный именно так, как всегда жарила Софа — крупными ломтями и с коричневой корочкой. Мне не нужно было принимать решений — есть это или не есть, — за меня решал организм, и счетчик наверняка стоял: ужиная в обществе Евгении Ниловны, я удлинял свою жизнь…
— Спасибо, — произнес я первое за полчаса слово, — удивительно вкусно!
— Пожалуйста, — грустно сказала Буданова, складывая тарелки одна на другую. — Ваша жена хорошо готовила? Не отвечайте, я вижу…
Я не ответил. Почему-то именно сейчас мне показалось, что мы с Евгенией Ниловной не можем не понять друг друга — как понимали мы друг друга с Софой. Мне почему-то именно сейчас стало казаться, что я выплываю из летаргии, в которую впал, когда ушла Софа, будто не мыслительная деятельность, а какие-то борщ с котлетами, еда совершенно непритязательная, играли главную роль в моей жизни. Это было странное, новое для меня ощущение, мне нужно было его осознать, и я, как привязанный, пошел следом за Евгенией Ниловной в кухню, понес тарелки, хлебницу с хлебом, на плите стояли кастрюля и большая закопченная сковорода, от которых шел такой запах… Я поспешил выйти, потому что на глаза навернулись слезы, и я совсем не хотел, чтобы Буданова это увидела. Я здесь не потому, черт возьми, чтобы…
Я сел на пружину, и мне показалось, что меня подбросило в небо катапультой. Ну и пусть. Я не стал искать место удобнее, а Евгения Ниловна присела рядом.
— Ну вот, — сказала она, — вы подумали?
— Да, — кивнул я. — Счетчик уже обнаружен, но интерпретирован не так, как следовало бы, а вы не опубликовали свои возражения, полагая, что коллеги вас не поймут.
— Я пыталась, — сказала Евгения Ниловна. — Посылала статьи в наш «Вестник» и в международный «Биологический журнал». Год дискутировала с рецензентами. Олегу ничего об этом не говорила, знала, что он мне посоветует.
— Что? — вырвалось у меня.
— Ну как… Плюнуть, конечно. Повесить статьи в Интернете — и будь что будет. Знаете, какой у Олега был девиз в жизни?
Я покачал головой.
— Помните адмирала Нельсона: «Делай что должно, и будь что будет»?
— Вы считаете, — сказал я, тщательно подбирая слова, — что тогда… третьего дня… Олег Николаевич сделал то, что должен был сделать?
— В тот раз, — сказала Евгения Ниловна, не глядя в мою сторону, — у него и выбора не было. Счетчик…
 
— Да?..
— Я не знаю, что именно Олег успел вам рассказать…
— Немного. О счетчике — ничего. Много говорил о теории простых чисел, о том, как мы выбираем, как принимаем решения, какие числовые ряды и сгущения простых чисел этому соответствуют… Говорил о том, что решениям определенного типа можно поставить в соответствие определенного типа простые числа, и что это очень сложная, но интереснейшая задача — найти здесь статистическую зависимость. Но этим он, как я понял, заниматься не собирался. Во-первых, потому что математическая статистика была не его специальностью, он ее не то чтобы плохо знал, но… не нравилось ему это, мне вот не нравилось заниматься — а одно время приходилось — расчетами переноса массы в двойных системах… А во-вторых, даже если бы Олег Николаевич этим занялся, на такое исследование нужно было угрохать многие годы — статистика длиной в жизнь, а жизнь эта…
В голове у меня мелькнула мысль, как далекий огонек, как искорка в ночи, и я замолчал, потому что мысль была вроде и нелепой, но показалась в тот момент очень точной.
— Да? — сказала Евгения Ниловна. — Вы говорили…
— Говорил, — пробормотал я, — и вдруг подумал…
— Я вижу, — спокойно сказала Буданова. — Статистика длиной в жизнь, сказали вы и подумали о жизни, и у вас мелькнула мысль о том, что жизнь имеет предел, а числовые ряды бесконечны.
— Нет… Вы сказали, что выбора у Олега Николаевича не было. То есть, он знал, что…
— Вы тоже что-то чувствовали? — голос Евгении Ниловны неожиданно стал напряженным, этот вопрос был для нее почему-то важен, и я сказал, вспоминая:
— Иногда мне казалось, что он… ну, он вел себя, как человек, которому врач сообщил, что у него рак и жить ему осталось год или полгода, не знаю, но какой-то не такой уж большой срок. Я… Мне казалось, что это депрессия или душевный кризис, у таких людей, как Олег Николаевич, это распространенное явление — душевное одиночество, я имею в виду. Гении всегда одиноки, Парицкий был гением, с этим вроде бы никто и не спорил, и потому мне не казалось странным, что он… Сейчас я вдруг понял истинную причину. То есть, мне кажется, что эта причина была истинной. Если сложить все элементы мозаики…
— Да? — настойчиво повторила Евгения Ниловна и положила свою сухую руку мне на колено. Легкая ладонь, но мне показалось, что меня придавило прессом.
— Почему он отказался от миллиона? Почему вдруг переехал из города, ушел из института, отказался от дискуссий с коллегами?
— Да?..
— Числовые ряды бесконечны, — сказал я, — а жизнь человеческая имеет предел. Число принимаемых человеком в его жизни решений определяется емкостью генетического счетчика. Щелкает в последний раз, и все — жизнь кончена. Да? Вы это знали, и он это знал. Вы это посчитали для него, и оказалось…
Евгения Ниловна отдернула руку, будто мое колено неожиданно оказалось горячее раскаленной плиты. Сцепила ладони так, что побелели костяшки пальцев.
— Да вы что? — сказала она с изумлением в голосе. — Вы действительно подумали, что я могла…
— Но ведь он знал, что тот день… четверг… был для него последним в жизни?
Буданова молчала.
— Значит, знал, — констатировал я. — А кто, кроме вас, мог ему это сказать?
— Никто. И я не могла. В отличие от Олега, мне далеко до гениальности, знаете ли. Я выяснила, какой ген является счетчиком, да. Мне не нужно было самой заниматься экспериментами, сейчас столько лабораторий ведут аналогичные исследования, столько публикуется очень подробных материалов… достаточно следить за публикациями и, главное, знать, что ищешь.
— Я и говорю: кроме вас, никто не мог сказать ему…
— И я не могла, — повторила Буданова. — Вы слушаете меня или себя, Петр Романович? Да, я определила ген.
— Конечно! Взяли у Олега Николаевича — и у себя, вероятно, тоже — пробы крови… или что там надо взять, чтобы провести генетический анализ…
— Капли крови достаточно, — сухо сказала Евгения Ниловна.