Настоящий Спасатель 4. Назад в СССР (СИ)

Но по велению неписаного деревенского кодекса, она должна была демонстрировать полное равнодушие, опустив массивный подбородок на свой кулачок.
— Здравствуйте, так мы это, — Серега чуть сконфуженно посмотрел на меня, потом на продавщицу, — мы и не хотели водки. Печенье есть?
— Развесное курабье, по рубль двадцать и земляничное по тридцать шесть копеек за пачку — она нисколько не оживилась, хотя в ее глазах блеснуло уважение, видимо, за то, что мы не стали просить водки.
Он полез в карман и извлек горсть мелочи, чтобы пересчитать свои деньги, но я уже выташил мятый рубли и протянул ей:
— Две пачки, пожалуйста. А молоко у вас есть?
— Зин, ты представляешь, молока спрашивают!
Она обратилась к женщине, вошедшей в Сельпо за нами. По ее интонации было не понятно, то ли она нас категорически осуждает, то ли удивляется, словно мы у нее попросили продать нам наркотиков.
— Здравствуй, Лизаветта. Ребятки, — ласково обратилась сухонькая женщина лет шестидесяти в цветастой юбке и белой сорочке и в таком же платке, — а вы в любой двор зайдите и попросите, там матросам молока за просто так дадут. Я знаю, что вы матросы с учебки. Вас в наш колхоз вместо «губвахты» отправили. Максимыч, сказал.
Она тоже исковеркала немного слово «гауптвахта», пришедшее к нам, когда царь Петр Первый учредил воинские гарнизоны и комендатуры.
— В любой двор? Да неудобно, как-то, — Серега стеснительно опустил глаза. Я тоже не мог себе представить, как можно прийти и вот так запросто попросить молока.
— Ну да, неудобно им, — возмутилась дородная Лизаветта, — неудобно, когда сел на улице срать, а подтереться нечем, даже лопуха нет. Или когда шесть кружек пива выжрал, а ширинку заело. Вот когда неудобно! — она с довольной улыбкой выложила на прилавок две пачки печенья в бумажной упаковке и отсчитала до копейки сдачу.
— Лизавета, что ты такое говоришь! — Зина, укоризненно поцокала языком и делано махнула на толстую продавщицу рукой, — совсем язык у ней без костей. Но вы не обращайте внимания ребятки, она не со зла. Добрая она.
— А что я такого сказала? — брови Лизаветы поднялись домиком она наивно посмотрела на односельчанку.
— Вообще она хорошая женщина, жаль только одинокая, Федьку своего за пьянку в прошлую субботу выгнала, тумаков ему надавала.
Так мы узнали причины вселенской тоски Лизаветы, заодно и то, подноготную сельской драмы и что она может за свои убеждения и поколотить.
— Чего это я одинокая? У меня знаешь, сколько ухажеров? Вон пол деревни за мной ухлестывает, глазки мне тут в сельпо строит.
— Пошто тебе полдеревни? Своего мужика надо воспитывать. Но в меру. Ну выпил он немного, ну с кем не бывает. Ты его где словом, где лаской.
— Зин, надоело мне воспитывать-то. Выпил немного, говоришь! Да он, как в ремонтные мастерские идет, так на бровях возвращается. Вся деревня с него смеется. Добрый он. Всем, все за бутылку чинит. Я сколько уж терпела, уж сколько он мне обещал, что в последний раз.
Она грозно зыркнула на нас с Серегой, будто это сы его в мастерских спаивали и являлись причиной всех ее семейных ссор. Потом продолжила:
Не держит слово падлюка. А тут еще права качать начал. Говорит мол имею права на трудовой отдых. Вот и получил за свой отдых. Не. С меня хватит.
— Хорошая она, ребятки. Просто справедливая. Все на наших бабах держиться. Вот и черствеют иногда сердцем наши бабоньки. Но вы не подумайте, она н изверг. Отойдет и примет, своего Федора обратно. А сейчас пойдем, я вам сама молочка отолью.
Мы попрощались с Лизаветой и пошли за Зиной. Она жила совсем не далеко. Сначала мы отказались от ее приглашения войти в дом, но она настояла.
И мы прошли вслед за ней на кухню.
— За что вас наказали? — спросила она, поставив перед нам тази с домашними пирожками и бидоном с молоком, — ешьте, ребята, не стесняйтесь.
— Спасибо большое, ну судя по пирожками и молоку, нас скорее даже поощрили, чем наказали. На соревнованиях хорошо выступили.
— Так вы спортсмены? Петр мой, тоже в молодости спортсменом был. На лыжах бегал. Всех обгонял.
  
Она показала рукой на свадебную фотографию, висевшую на стене.
— Ага, а где он, Петр ваш? — поинтересовался Серега с полным ртом, жуя очередной пирожок — уж очень у вас пирожки с картошкой вкусные.
— Так на работе, в полях сейчас мужики наши. Он у меня шоферит, хотя и на тракторе и на комбайне может. Вы ешьте, ешьте! Не стесняйтесь. Вам силы нужны. У меня сейчас внук тоже в армии служит. Может и его кто-то вот так от угостит. Народ то у нас добрый. Солдатиков и матросов голодными никогда не оставят.
На улице раздался звук приближающегося мотоциклетного двигателя, который был заглушен за забором. С улицы донесся голос
— Теть, Зин, арестанты у вас? Пусть выходят!
— Чего тебе, Лёшка? — Зина отодвинула вязаную занавесочку с и выглянула в приоткрытое окно.
— Максимыч, сказал, чтобы я их в клуб вез, срочно!
За забором у лавки стоял зеленый М72 с коляской, старый советский тяжёлый мотоцикл, копия немецкого мотоцикла BMW R71.
В водительском седле сидел рыжий и очень конопатый парнишка лет шестнадцати-семнадцати и грыз семечки.
— Идут они, идут. Не торопи, дай людям с дороги поесть немного, — Зина недовольно выпалила в окно Лёхе
Мы встали. Зина собрала нам в узелок хлеба, картошки, пирожков, положила сахара.
— Спасибо не надо, теть Зин, — я не решился е назвать «баб Зиной», не хотел обидеть, хотя по возрасту она была уже бабушкой, — вы и так нас напоили и накормили.
— Что вы, ребятушки мои золотые, что вы? Давайте, давайте берите, небось в части таких пирожков нет.
— Это правда, нет таких, — почти в один голос ответили мы с Серегой, —
— Теть Зин, если что нужно прибить, починить, перетаскать, то вы вы говорите! Мы с удовольствием, — я хотел отблагодарить эту благородную и добрую женщину.
— Да мой,Петя-то сам дом в порядке держит. Разве что потом попрошу вас Степановне с кровлей помочь, она одна живет, старенькая уже. Вы на сколько деньков у нас?
— Говорят на десять.
— Ну тогда я вас через правление и Максимыча найду.
— Конечно, мы с радость поможем, теть Зин, спасибо, ну мы пойдем?
— Давайте, давайте. Вы забирайте-то узелок, платок потом мне вернете.
— Хорошо спасибо.
Мы стали выходить через сени.
— Ну наконец-то вышли, арестанты, — наш юный «конвоир» курил папиросу «Беломор-канал», стоя оперевшись на мотоцикл, — присаживайтесь. А до я задолбался сначала искать вас по всей деревне, а потом и ждать, пока вы харчуетесь.
Он дерзко кивнул и сделал акцент на слове «арестанты», ему явно нравилась его роль, но этим он нам совсем не испортил настроения после Зининых пирожков.
Я даже понимал причины его бравады и нагловатого поведения: когда тебе семнадцать и ты только переходишь из разряда подростков, фактически щенков, в «первую» мужскую лигу, где уже совсем другой спрос и другие правила, то хочешь казаться ровней. Уж никак не нюней или зеленым молокосом.
Поэтому и дерзишь, маскируя свой страх грубостью и глупой бравадой. Тебе еще невдомек, что уважение старших завоевывается совсем по-другому.
Поэтому я приветливо улыбнулся, протянул руку, представился, представил Серегу и сказал:
— Вези нас к Максимычу, дорогой наш тюремщик.
Мы уселись на мотоцикл я в коляску, а Шевченко позади парня.
Лёха немного растерялся, быстро в две затяжки докурил папиросину, щелчком среднего пальца отправил окурок по параболической траектории куда-то в сторону дороги, но нашелся что ответить:
— Ну во-первых не по своей воле — сам председатель колхоза приказал, сами понимаете. А во-вторых, ничего я не тюремщик. Я просто сопровождающий.
— Хорошо, вези нас сопровождающий. Давно за рулем-то? — так же дружелюбно, как и я, спросил Серега
— С пеленок! Не боись! Довезу так, что всю жизнь будешь вспоминать плавность хода.
Он подпрыгнул, а потом всем весом опустился на педаль стартера своего М-семьдесят второго.