"Инквизитор". Компиляция. Книги 1-12 (СИ)

— Не ведано мне ничего про яды, — снова оскалилась ведьма.
— Сынок твой яд у тебя купил. Сказал, что для управляющего, а сам этим ядом меня хотел травить.
— Ущербный он у меня. Сам не знает, что лепечет. А ты его слушаешь. Нет у меня никаких ядов, зря ты, ворон, меня тревожишь.
— Сержант, в мешок ее, — Волков махнул рукой, он понял, что говорить с ней не о чем.
Сержант взял, было мешок у Сыча, но в этот момент ведьма так зашипела на него, словно кошка, так зафыркала, что огромный воин отшатнулся. Глаз с бельмом налился кровью, а здоровый глаз расширился и светился как у животного в полутьме хижины. Сыч и Еган, как и сержант, замерли, словно истуканы.
— Да что б вас! — рыкнул солдат, вырвал у сержанта мешок и хотел надеть его на старуху, но та завыла, а потом снова зашипела по-кошачьи, подняла тощие старушечьи руки, подошла к Волкову сама и, обдавая его гнилым дыханием, зашепелявила:
— Не смей, коршун. Когти свои прочь от меня, глаза свои прочь от меня, и сам ползи от меня как от смерти своей.
И в это мгновенье солдат почувствовал, как больную левую ногу заломило. Да так, как будто рана открылась. И судорога пошла от нее в левую руку, и заныло плечо забытой болью, и грудь заломило как прежде, а во рту появился железистый привкус крови.
— Прочь глаза от меня, — продолжала выть ведьма, — все прочь отсюда! А не пойдете — кровью мочиться будете! А ты, коли тронешь меня, глаза твои сгниют и сам сдохнешь в гнили да в коросте. Смерти просить будешь, прочь лети, прочь лети, коршун-ворон!
У солдата перехватило дыхание, вздохнуть не мог. Видел он краем глаза, как Сыч задом вывалился из хижины, и Еган пятится к двери вслед за ним, а сержант замер безмолвным истуканом. Стоит, не дышит, на старуху глаза выпучив.
Волков знал, что с ними. Сталкивался с этим не раз. Он не раз видел, как липкая лапа страха берет человека за горло, сначала неспешно, как бы пробуя, а потом твердо, и накрепко, так что звон стоит в ушах. А потом сжимает сердце, да так, что перехватывает дыхание и слышно как оно бьется, гулко и часто. А потом — белая пелена перед глазами, суматоха, перекошенные лица. Звуки как из подвала, не разобрать ничего. А потом все! Все! И мечется человек словно сумасшедший, и суровые мужи визжат как дети, и бросая оружие бежит человек вместо того, что бы стоять и гибнет человек вместо того чтобы побеждать. Это все страх. Знала старая тварь, как раскачать людей, как страх в них пробудить. Страх, который в человеке пробудит ужас, а ужас тот убьет сознание.
И победила бы их ведьма, да вот только солдат такое уже видел. Видал он в своей жизни страх, вида и панику, и знал, что они с людьми делают. Вспомнил он, как один раз в крепкой баталии вот также поселился страх. И первый ряд стал притормаживать — сомневаясь. А второй уже остановился — оглядываться. А третий стал разворачиваться — бояться. А четвертый ряд людей, так и вовсе побежал, обгоняя пятый, и бросали они свои длинные пики, не понимая, что это, то единственное, что может спасти их конных волн, которые катятся за ними. И бежали они не от того, что их били, а только из-за страха. И погибали под палашами кавалерии только потому, что испугались. Дрогнули — побежали — умерли. Волков знал — страх убивает лучше палашей и копий. Он сам был среди тех, кто бежал.
Все это солдат пережил, все это видел. Но теперь дело было еще хуже. Было еще что то, что в простом страхе не водилось. Ногу ему вывернуло судорогой, скособочило его, да так, что не пошевелится, левая рука висит плетью, словно чужая, в груди ломило, каждый вздох с надрывом, противно хлюпало что то в груди, и привкус крови во рту. А ведьма тем временем присела и, не отрывая от него своего страшного глаза, тянет с земли что то, чего он разглядеть не может. Подняла и сделал шаг к нему и что то, выла, выла не преставая. Или смеялась так.
— Не страшно мне, — прошипел Волков тяжело, воздуха не хватало ему, — не испугаешь ты меня, черта с два!
И как подошла она и замахнулась на него чем то, наотмашь, тяжелой солдатской рукой отвесил ведьме оплеуху. Такую, что улетела старая тварь в угол. Закудахтала там жалостно и заткнулась, всхлипывала, лежала, скреблась, сучила ногами по земляному полу, пытаясь, толи уползти, толи встать.
 
И судорога сразу отпустила, и боль в груди ушла. Солдат задышал спокойно и глубоко. Выпрямился, расправил плечи. А старуха тоже пришла в себя не вставая поползла к выходу.
— Куда, куда ты? — он поймал ее за ногу, подтянул к себе. — А ну в мешок лезь тварина.
Левая рука тоже ожила, наступив старухе на спину, он стал прятать ее в мешок. Закутав ведьму солдат подошел к сержанту, который все еще стоял, не шевелясь, уставившись в одну точку. Еган скорчился в углу, и бубнил молитвы, осеняя себя крестным знамением то и дело.
А сержант вдруг выдохнул, как будто долго не дышал, стал озираться. А в хижину боязливо заглянули Сыч и один стражник.
— Сержант, — сказал солдат. — Проснулся, неси старуху в телегу. Начнет голосить или причитать сразу бей ее, только не до смерти.
Пришедший в себя великан кивнул и взял старуху, легко, как пучок хвороста, вынес ее на улицу. Он уже не боялся ее.
— Да святится имя Твое, — продолжал бубнить Еган в углу, — да приидет царствие Твое…
— Хватит уже, закончилось все, молодец победил ты ведьму, — сказал Волков.
Еган не верил ему, выглядывал из-за очага, искал ее.
— С ведьмами завсегда так, — заявил Сыч зачем то, поджигая пучок сухой травы, — но эта очень сильна, очень, у меня аж живот от нее скрутило.
— У меня тоже, — признался Еган, видя, что ведьмы нет. — Как же мы ее одолели то?
— Так ты ее побил, — сказал солдат.
— Я?! — спросил слуга вставая.
— Ты да Сыч, — усмехался Волков.
— Говорю же, живот у меня скрутило, — виновато продолжал Фриц Ламме.
— Я видел, как ты облегчаться и кинулся задом в дверь, — заметил солдат Сычу.
— Экселенц, я десятка не робкого, но что касается ведьм, то уж тут я против них… — Фриц Ламме развел руками, показывая свое бессилие. — И ничего я не облегчился, просто на воздух вышел.
Он стал ворошить ведьмин хлам по углам, светя себе пучком горевшей травы как факелом.
— А что ты ищешь? — спросил Еган.
— Ну, надо поглядеть, что тут у нее есть, может бумаги. Может чернила. Может она письма писала. Ну, или еще что.
— А что еще то? — не отставал от него Еган чувствуя, что Сыч что то не договаривет…
— Да мало ли… Золотишко может быть.
— Золотишко? У нее? — Еган сомневался, но страх у него уже прошел, и он тоже стал копаться в хламе тем не менее приговаривая. — Золотишко! Да ты глянь, как она живет. Рвань да гниль.
— Вот именно, — сказал Сыч, беря новый пучок травы со стены. — Девок от бремени избавляла, яды да отвары делала, сглазы, привороты делала — все денег стоит. За все ей деньгу несли, а жила она, — он обвел лачугу рукой, — видишь, как зверь дикий. Так, где деньга? Закопана где то здесь, бери огонь и ищи.
— Делай, как Сыч говорит, — сказал солдат, в очередной раз, подумав, что с Сычом ему повезло.
Но и без его указаний, слова Сыча произвели на Егана впечатление, он тоже зажег пучок травы начал искать.
— Давай-давай, — подбадривал его солдат, и сам потихоньку ковыряясь в горе мусора стилетом, что бы не пачкать рук, — найдешь бумаги или деньги — награжу.
Забылся и присел на корточки, и ему опять скрутило ногу. Он скривился и тут Сыч вдруг сказал:
— Тихо!
Все замерли.
— Слышали?
— Нет, — ответил Еган, — а чего?
Солдат встал и помотал головой, он тоже ничего не слышал.
— Показалось что ли, — сказал Сыч.
И тут же снова напрягся:
— Тихо, а сейчас слышали? Из угла, — он указал на угол.
— Да ничего мы не слышим, — сказал Еган.
— Да нет, точно звал кто-то, — сказал Сыч и полез в угол.
Отшвырнул корзину, разбросал какие-то гнилые тряпки, а под ними нашел старую, криво сбитую крышку, поднял ее: