Когда рассеется туман

Бог начал произносить приговор, и я снова перевела взгляд на сцену.
– Мариам и Аарон! Как же вы не убоялись упрекать раба моего, Моисея?
– Пощади нас, Господи! – взмолилась Эммелин. – Мы лишь…
– Довольно! Да падет на вас мой гнев!
Раскат грома (удар в барабан). Зрители подпрыгнули. Из-за занавеса выплыло облако дыма, который начал расползаться по сцене.
Леди Вайолет вскрикнула, и Дэвид своим обычным голосом шепнул:
– Успокойся, бабушка, так надо, это часть спектакля.
По залу пронесся нервный смех.
– Да падет на вас мой гнев! – свирепым голосом повторила Ханна, и смех прекратился. – Дщерь! – Эммелин повернулась к облаку дыма. – Ты! Поражена! Проказой!
Эммелин схватилась за лицо руками.
– Нет! – вскрикнула она и, приняв драматическую позу, снова повернулась к зрителям.
Зал ахнул. В конце концов решено было не возиться с маской, а ограничиться смесью клубничного варенья с кремом, дающей невероятно уродливый эффект.
– Вот бесенята! – оскорбленно прошептала миссис Таунсенд. – А мне ведь сказали, что берут варенье, чтоб намазать лепешки!
– Сын мой! – выдержав положенную паузу, провозгласила Ханна. – Хоть ты и совершил тот же самый грех, тебя я помилую.
– Спасибо, отец мой, – ответил Дэвид.
– Поклянись, что больше никогда не будешь злословить о жене своего брата.
– Клянусь, Господи.
– Ступай с миром.
– Но, Господи! – с трудом сдерживая смех, взмолился Дэвид, простирая руки к Эммелин. – Прошу тебя: исцели мою сестру!
Аудитория замерла, ожидая, что же ответит Бог.
– Нет, – последовал ответ. – Ей придется прожить вдали от вас семь дней. Только тогда к ней вернется ее прежнее обличье.
Эммелин рухнула на колени, Дэвид положил руку ей на плечо, и тут на сцене появилась Ханна. Зал дружно охнул. На Ханне красовались безупречный мужской костюм и шляпа, в руке – трость, из кармана свисала цепочка часов, а на носу сидели очки мистера Фредерика. Она прошлась по сцене, жонглируя тростью, как истинный денди, и заговорила голосом, до боли напоминающим голос отца:
– Моя дочь должна понять, что на свете правят два закона: один – для девочек, другой – для мальчиков.
Ханна перевела дух и поправила шляпу.
– А все остальное – прямая дорожка к тому, чтобы стать суфражисткой.
Зрители молчали, разинув рты.
Слуги тоже были потрясены. Я заметила, как побелел мистер Гамильтон. Но даже растерявшийся, он честно служил подпоркой для миссис Таунсенд, которая, так и не оправившись до конца от надругательства над вареньем, от нового потрясения вообще завалилась набок.
Я отыскала глазами мистера Фредерика. Он по-прежнему сидел на своем месте, прямой как палка. Потом у него начали подергиваться плечи, и я испугалась, что с ним сейчас случится один из тех приступов ярости, о которых рассказывала Нэнси. Дети на сцене застыли, как куклы в кукольном домике, они молча смотрели на зрителей, а зрители – на них.
Ханна являла собой образец хладнокровия и совершеннейшей невинности. На секунду мы встретились глазами, и мне показалось, что на ее лице мелькнула улыбка. Я не смогла удержаться и, робея, улыбнулась было в ответ, но зоркая Нэнси тут же ущипнула меня за руку.
Сияющая Ханна взяла за руки Дэвида и Эммелин, все трое подошли к краю сцены и поклонились. Сладкая капля сорвалась с носа Эммелин и с шипением приземлилась на ближайший прожектор.
– Именно так и бывает, – раздался пронзительный голос леди Клементины. – Я знала человека, у которого друг заразился проказой в Индии. Его нос свалился прямо в таз для умывания, когда тот брился.
И тут мистер Фредерик не выдержал. Его глаза встретились с глазами Ханны, и он расхохотался. Я никогда не слышала такого смеха – открытого, заразительного. Один за другим к нему присоединились остальные зрители. Все, кроме леди Вайолет.
Я и сама смеялась, пока Нэнси не прошипела мне на ухо:
– Ну хватит, мисс. Пойдем, поможешь мне накрыть к ужину.
Пришлось пропустить конец представления. Впрочем, я уже увидела все, что хотела. Когда мы покинули зал и двинулись по коридору, послышались затихающие аплодисменты, концерт пошел своим чередом. А меня все переполняло какое-то странное воодушевление.
 
К тому времени как мы взбили в гостиной диванные подушки и расставили подносы с кофе и яствами миссис Таунсенд, представление наконец-то закончилось, и гости спустились к ужину, пара за парой, согласно положению в обществе. Первыми шли леди Вайолет с майором Джонатаном, затем лорд Эшбери с леди Клементиной, за ними мистер Фредерик с Джемаймой и Фэнни. Хартфорды-младшие, по-видимому, остались наверху.
Все расселись, и Нэнси подвинула поднос так, чтобы леди Вайолет было удобно разливать кофе. Пока гости оживленно беседовали, хозяйка нагнулась к креслу мистера Фредерика и, не переставая мило улыбаться, шепнула:
– Ты совершенно испортил детей.
Мистер Фредерик сжал губы. По всему было видно: этот укор он слышал не впервые.
Внимательно глядя на кофейник, леди Вайолет продолжала:
– Возможно, сейчас их выходки кажутся тебе забавными. Но настанет день, когда ты пожалеешь, что потакал им. Дети растут совершенно безнадзорными. Особенно Ханна. Девчонке нужно поменьше думать и побольше слушать старших.
Увидев, что ее слова достигли цели, леди Вайолет выпрямилась, надела на лицо маску радушного дружелюбия и передала чашку кофе леди Клементине.
Разговор зашел, как часто случалось в те дни, о положении в Европе и о том, окажется ли Британия втянутой в войну.
– Война будет. Ее не может не быть, – принимая предложенную ей чашку кофе и поудобнее устраиваясь в любимом кресле леди Вайолет, заявила леди Клементина. – И нам всем придется нелегко. Мужчинам, женщинам, детям. Немцы – настоящие варвары. Разграбят страну, перебьют всех младенцев и возьмут в рабство добропорядочных английских женщин, чтобы мы рожали им маленьких гуннов. Вот попомните мои слова, я редко ошибаюсь. Еще лето не кончится, как мы уже будем воевать.
– Стоит ли так преувеличивать, Клементина? – сказала леди Вайолет. – Война – если она вообще начнется – не будет такой ужасной. Сейчас не те времена.
– Именно, – поддержал ее лорд Эшбери. – Это будет совсем новая война, война двадцатого столетия. Тем более ни один варвар никогда не поднимет дубины на англосакса.
– Может быть, и не стоит этого говорить, – прощебетала Фэнни, подпрыгивая на краешке кресла так, что тряслись все ее кудряшки, – но я надеюсь, что война все-таки будет. – Она тут же обернулась к леди Клементине. – Нет, тетушка, я не о смерти и мародерстве, это все, разумеется, ужасно. Но как же мне нравятся мужчины в форме! – Фэнни кокетливо стрельнула глазами в сторону майора. – Вчера я получила письмо от своей подруги Марджери… Вы помните Марджери, тетя Клем?
Леди Клементина опустила тяжелые веки:
– К несчастью, да. Бестолковая девица с провинциальными манерами. – Она наклонилась к леди Вайолет: – Выросла в Белфасте, так что сами понимаете… Одно слово – ирландская католичка.
Я невольно глянула на Нэнси – та заметно напряглась, но, поймав мой взгляд, одарила меня сердитой гримасой.
– Ну так вот, – продолжала Фэнни, – семья Марджери отдыхала на море, и, когда она встречала маму на станции, почти все вагоны были заняты резервистами, которые ехали к месту назначения. Так волнующе!
– Фэнни, дорогая, – попивая кофе, произнесла леди Вайолет, – мне кажется, это дурной вкус – желать войны, просто потакая своим чувствам. Не правда ли, Джонатан?
Стоявший у незажженного камина майор горделиво выпрямился.
– Хотя я не могу разделить побуждений Фэнни, я тем не менее разделяю ее порыв. Я также надеюсь, что мы вступим в войну. Развели черт знает что у себя там, на континенте, – простите мне столь сильное выражение, мама, леди Клем, – но по-другому это не назовешь. Им просто необходимо вмешательство старой доброй Британии, которая все уладит. Даст варварам хорошего пинка.