Кутящий Париж

— Мы далеко ушли со времен президента Гарлея. Магистратура подверглась всем социальным испытаниям, как и прочие корпоративные учреждения, и она не вышла из них нетронутой, Одним словом, нам рассказывают сказки насчет неподкупности магистратуры, Ведь она состоит не из ангелов, а потому в ней позволительно сомневаться, как во всех иных отраслях администрации. Почему магистратуру, взятую огулом, ставить выше армии или духовенства?
Советник Равиньян ощетинился, как дог, и принялся возражать резким тоном:
— Очистка, произведенная республиканцами, потопила прежнюю магистратуру в потоке присяжных поверенных и адвокатов больших городов, которые не обладали ни компетентностью, ни авторитетом, что разом нанесло удар всему составу судебного ведомства и самым плачевным образом пошатнуло его строй… Честь магистратуры, наследница прекрасных и благородных парламентских традиций, побуждала к непокорности распоряжениям властей.
— Хе, хе, — подхватил Этьен, — слыхал я про некоего Людовика XIV, который вошел в парламент с охотничьей нагайкой в руке… Еще в эту эпоху независимость магистратуры была поколеблена.
— А затем, — вступился Буасси, — разве не было еще некоего Лафонтена, который сказал:
 
 
 И по тому смотря, могуч ты или жалок, 
 
 Ты будешь прав иль обвинен в суде. 
 
 
Значит, нам не стоит особенно горячиться ради прекрасных глаз этой важной дамы — магистратуры. Неоспоримо то, что хорошие люди и благородные умы встречаются повсюду. Но несносно то, когда обществу навязывают благоговение перед какой-нибудь корпорацией огульно. Неподкупность судей не может быть возведена в догмат, как и непогрешимость врачей, целомудрие священников или неустрашимость солдат… Вот в чем суть!
— Ну, уж извините! — воскликнул полковник Тузар. — Я протестую!.. Военные, черт побери, не моргнув глазом, рискуют жизнью во всех частях света под знаменем Франции, и было бы смешно отказывать им в чести!..
— Позвольте, они преспокойно покидают службу, когда находят ее невыгодной!
— Вы оскорбляете армию!
— Вот тебе раз! Я так и знал.
— Господа, пожалуйста!.. — вмешалась госпожа де Ретиф, с беспокойством видя, что ее гостиной грозят ужасы полемики.
— Уважайте военных, — весело сказала госпожа Тонелэ, — перед вами, довольно невежливыми штатскими, у них есть одно громадное преимущество…
— А какое именно?
— Их мундир!
— Вот отличное заключение спора, — подхватил, смеясь, Буасси. — Известно, что женщины всегда будут на стороне армии!
— Послушайте, — сказал Этьен, — справедливость прежде всего. Военные — славный народ, получающий сравнительно жалкие гроши за работу, часто опасную и всегда трудную и тяжелую. Если не вознаграждать их за это известным почетом, уважением, даже славой, военное ремесло сделается чересчур неблагодарным!
— Вот еще, стоит их жалеть! — перебил Бернштейн. — Все военные делают отличные партии. Молодые девушки стремятся замуж непременно за офицеров.
— А когда выйдут, то не перестают пилить своих мужей до тех пор, пока они не подадут в отставку.
— Полноте, — презрительно произнес Тузар, — дамским идеалом была национальная гвардия, которая носила мундир, не зная тягости военной службы.
Во время этого спора Томье подсел к Жаклине на диванчик для двух персон, стоявший в углу гостиной, и ласкающим голосом убаюкивал беспокойство молодой женщины.
— Вы здесь красивее всех сегодня вечером, Жаклина; другим далеко до вас. Ваше платье восхитительно к вам идет, а цвет лица у вас несравненной нежности.
Она наклонилась к нему, как будто для того, чтобы лучше слышать, а он коснулся слегка ее уха своими губами. Томье в то же время украдкой наблюдал за Розой, которая заканчивала свои переговоры с Лермилье.
— Так, значит, я вам нравлюсь немного? — спросила Жаклина, обрадованная похвалой.
— Гадкая, вы сами отлично это знаете! — и он переменил разговор: — Этьен говорил сию минуту, что вы собираетесь в конце этой недели в Трувиль, если жара будет продолжаться… Вы сговорились с ним насчет этого переселения?
 
— Да ведь мы всегда покидали Париж к концу июня! Впрочем, все наши знакомые собираются уезжать… Варгасы и Тонелэ наняли дачу в Вилье; мы поселимся близко друг от друга. А не знаете ли вы, Превенкьеры будут жить летом в той же стороне?
Томье ожидал этого вопроса и ответил без малейшего смущения:
— Право, мне неизвестны их планы… Валентина их, пожалуй, знает… Куда она собирается? Говорила ли она вам?
— Она, вероятно, приедет погостить на несколько дней к Варгасам… А затем намерена поехать в Швейцарию на Женевское озеро.
— Вот смешная мысль! А что говорит на это Этьен?
— Да ничего, Если Валентина отправится в Швейцарию, он поедет на некоторое время к ней, а потом опять вернется в Трувиль… Если она соскучится, он привезет ее, пожалуй, с собой… Ну, а вы что намерены делать?
— Я? По обыкновению стану рыскать из Трувиля в Париж и обратно. Вы знаете, что я не могу выдержать морского воздуха.
— Вы скучаете по атмосфере Парижа, вот в чем дело.
— Это правда. Я нахожу, что в Париже нет такой жары, как во всех других местах. По крайней мере, дома дают тень. Но ваш морской берег с его белым песком, со сверкающим морем и раскаленным небом, — да это вечное повторение солнечного удара… если только вы не перестанете всею компанией кататься в экипаже, скакать верхом или задыхаться в автомобиле! О, это еще не поражение! Я все-таки поеду туда, — заключил молодой человек, заметив встревоженный, протестующий жест Жаклины. — Я привык переносить все виды этих удовольствий, но когда слишком устану, то вернусь отдохнуть в Париж.
— Жан, не изощряйтесь в искусстве прикидываться стариком, — сказала, улыбаясь, госпожа Леглиз.
— Да мне и не нужно никакого притворства. Факты налицо: у меня есть метрическое свидетельство, которое нельзя заподозрить в подлоге. В нем указан мой возраст: тридцать пять лет. Не могу же я молодиться.
— А Этьену сорок.
— О, но Этьен человек с прочным положением: он женат. Какая разница! Впрочем, попробуйте-ка сказать ему, что он не молод, да Этьен подпрыгнет! А я-то уж очень старый холостяк.
— Из которого вышел бы молодой муж?
Томье пропустил мимо ушей это замечание. Жаклина встала с места при виде Леглиза, подходившего к ней с усталой миной, ясно говорившей о намерении отправиться домой.
— Уж одиннадцать часов, — сказал он. — А завтра поутру у меня много дела…
Госпожа Леглиз бросила озабоченный взгляд на Превенкьера и Розу, понимая, что после ее отъезда у Томье будут развязаны руки. Но как будто с тем, чтобы успокоить ее ревнивые подозрения, отец с дочерью также начали собираться. Жаклина просияла: к ней тотчас вернулись улыбка и веселое оживление. Она протянула руку Валентине, осыпая любезностями Розу и, воспользовавшись тем, что Превенкьер очутился возле нее, приветливо обратилась к нему:
— Пожалуй, теперь мы долго будем лишены удовольствия видеть вас у себя. Мы отправляемся на морской берег, но всего на два месяца, и, может быть, вы сами поселитесь где-нибудь поблизости нас?
— Мы не строим никаких планов, ни я, ни моя дочь, — отвечал банкир. — Нам обоим так хорошо в нашем отеле в аллее Буа, что мы не думаем переселяться на дачу. Однако, может быть, нас соблазнит путешествие. Все будет зависеть от обстоятельств.
Последние слова снова омрачили Жаклину. Сияющая улыбка у ней исчезла, взгляд потух. Обстоятельства? Что это могло значить, если не замужество Розы? Молодая женщина стала искать глазами Томье и увидела его разговаривающим с госпожою де Ретиф на другом конце гостиной. У ней опять явилась уверенность, что он обманывал ее и сегодня вечером своими протестами, своими нежностями и ласками. Она почувствовала себя одураченной еще раз и со стесненным сердцем дрожащими губами пробормотала несколько прощальных слов, после чего поспешно вышла, угадывая за своей спиной заговор против ее спокойствия и счастья, заговор, становившийся все грознее.