Егерь: заповедник (СИ)

— Андрей, ты замечательный, — говорит Катя.
Слышать это очень приятно.
— Как там бдительная вахтерша? — с улыбкой спрашиваю я. — Не ворчит, что ты занимаешь телефон?
— Нет, — хохочет Катя. — Мы с Ниной Андреевной подружились. По вечерам пьем чай с конфетами. А вот на тебя она сердится за твои выдумки.
— Передай ей, что я прошу прощения, — смеюсь я. — До завтра?
— До завтра, — повторяет Катя. — Я очень скучаю.
И вешает трубку.
Я тоже кладу трубку на рычаги и пододвигаю телефон обратно к председателю.
— Спасибо, Андрей Иванович, — неожиданно говорит мне Федор Игнатьевич.
— За что? — удивляюсь я.
— Да за все, — кивает председатель. — Я ведь знаю, что со статьей в газете ты мне помог.
— С чего ты взял, Федор Игнатьевич?
Беглов точно не стал бы ничего рассказывать председателю. И генерал Вотинов тоже.
— Знаю, — упрямо кивает Федор Игнатьевич. — И с корреспондентом этим ты правильно рассудил. А я в горячке чуть не обидел человека.
— Да ладно, — улыбаюсь я. — Было бы о чем говорить. Пойду я, Федор Игнатьевич.
Я выхожу на крыльцо, в промозглую темень, и нос к носу сталкиваюсь со своим младшим братом. Сережка стоит на крыльце сельсовета и, похоже, дожидается меня.
— Ты почему не уехал домой? — строго спрашиваю я.
— Над задачками засиделся. Опоздал на автобус.
Я по глазам вижу, что брат хитрит.
— Дома заниматься неудобно? — спрашиваю я.
— Ну, да, — вздыхает Сережка. — То батя ворчит, то к Ольке подружки приходят.
— Тогда позвони домой, предупреди, что заночуешь у меня, чтобы родители не волновались.
— Да они поймут, — возражает Сережка.
Но в этом я непреклонен.
— Звони, я тебя здесь подожду.
Я жду брата на крыльце. Дождь тихо шуршит в траве, в зарослях сникших и пожелтевших люпинов.
Потом мы с Сережкой, не торопясь, идем к дому.
— Надеешься на олимпиаде первое место взять? — с интересом спрашиваю я.
— Нет, — серьезно отвечает Сережка. — Первое место возьмет Таня. А я — второе.
Его голос звучит уверенно, но без бахвальства.
— Ты молодец, — говорю я. — Даже если никакого места не займешь. Не в этом дело. Ты решил попасть на олимпиаду, и попал.
— Ты серьезно? — недоверчиво спрашивает брат.
— Абсолютно, — киваю я.
Сережка радостно улыбается. Мое одобрение важно для него.
— Сейчас поужинаем, и кухня в твоем распоряжении, — говорю я. — Занимайся, сколько нужно, только до утра не засиживайся.
— Да я пару раз повторю задачки, и все, — кивает брат.
Мы подходим к дому. На крыльце неподвижно сидит Бандит и смотрит на нас.
— Ты кота завел? — удивляется Сережка.
Я смеюсь.
— Он сам завелся. Пришел, неизвестно откуда.
Тут я вспоминаю, что так и не спросил Федора Игнатьевича, чей это кот. Хотел спросить, а потом забыл.
Но это не горит. Спрошу при следующей встрече.
Я поднимаюсь на крыльцо и вижу, что перед котом лежит убитая мышь. Мышь лежит не кое-как, а на боку, ее хвост аккуратно вытянут.
Как будто это экспонат на выставке охотничьих трофеев.
— Так вот куда ты ходил, — усмехаюсь я. — На охоту? А добычу мне принес, похвастаться?
Кот внимательно смотрит на меня. Есть в кошачьем взгляде что-то гипнотическое. Недаром, у многих народов именно кошки считались священными животными.
Я открываю дверь и киваю коту:
— Заходи. Заслужил блюдце молока и мягкую постель.
Но Бандиту не нужны мои подачки. Он одним прыжком соскакивает в траву, оставив мышь на крыльце, и идет к собачьему вольеру. Привычно протискивается в широкую щель под дверью и залезает в будку к Бойкому.
— Куда это он? — удивляется Сережка. — Он что, в вольере с собаками у тебя живет?
— Ага, — смеюсь я.
— А мышь он зачем оставил?
— А это плата. Плата за колбасу.
 Глава 26 
С первыми заморозками Бандит все же перебирается в дом. Днем он прикидывается добропорядочным домашним котом — лакает молоко из блюдца, спит на теплой лежанке, свернувшись рыжим клубком. И даже урчит, не открывая глаз, когда я протягиваю руку, чтобы его погладить.
 
Но стоит только в окне сгуститься сумеркам, кот уже сидит у двери и требовательно смотрит на меня. Если я не тороплюсь выпустить его на волю, кот начинает мяукать низким звучным голосом.
Тогда я приоткрываю дверь, и Бандит уходит на охоту.
Выходя утром из дома, я всегда нахожу на крыльце свежую добычу Бандита. Чаще всего это мыши или кроты. Один раз я обнаружил на ступеньках дохлую ворону — не знаю, как кот умудрился ее поймать.
Катю Бандит признал сразу. Стоило ей войти в дом, как кот потерся головой о ее ноги. А потом запрыгнул на колени.
— Какой тяжелый, — удивилась Катя. — Откуда он взялся?
— Не знаю, — ответил я. — Всю деревню обошел, ни у кого такой кот не пропадал. Может, из города привезли и выпустили подальше, чтобы не нашел дорогу домой?
Пока Катя была в Черемуховке, Бандит даже не ходил на охоту. Мирно спал у нас в ногах, на улицу выбегал только утром, и то ненадолго — сделав свои дела, сразу возвращался в дом.
Но вот Катя уехала, и кот снова собирается в привычную вылазку.
— Мя-а-ау! Мя-а-ау!
Он негодует, что я не спешу ему на помощь. А я как раз чищу ружье, у меня руки в ружейном масле.
— Подожди, — говорю я Бандиту. — Дай мне закончить.
— Мя-а-ау!
Делать нечего. Придерживая дверную ручку чистой тряпкой, я открываю дверь. Кот ужом пролезает в узкую щель, выбегает на крыльцо и застывает рыжей статуей.
Его спина напряжена, морда задрана к небу, усы мелко подрагивают.
А с неба тихо падают мягкие хлопья снега. Словно сединой припорошило траву, крыши домов стали рябыми от снега.
— Вот и зима, — говорю я коту.
Бандит подозрительно смотрит на меня, как будто предполагает, что это я устроил зиму.
— Может, останешься дома, у печки? — предлагаю я.
Но кот неторопливо спускается с крыльца и исчезает в темноте, оставляя на свежем снегу черные следы.
А я возвращаюсь в дом, протираю ружье и убираю его в чехол. Потом завариваю себе горячий крепкий чай. Меня ждет вечер — уютный, как старый шерстяной свитер.
Треск догорающих дров в печи, чай вприкуску с круглой, твердой карамелью и хорошая книга. Сегодня я выбираю «Таис Афинскую» Ивана Ефремова. Эту книгу мне прислал в подарок Георгий Петрович Вотинов. Генерал знает, как я люблю историческую фантастику.
Трифон полностью вылечил генерала. Медицинская комиссия, которой так опасался Георгий Петрович, не отправила его в отставку. Генерал продолжает служить, и скоро снова собирается ко мне — потропить зайцев по первому, неглубокому снегу.
Я неторопливо листаю страницы. Чудом уцелевшая бабочка вьется вокруг лампы, шуршит крыльями, отбрасывает на стены огромную мечущуюся тень.
Допив чай, я разбиваю кочергой тусклые угли в печке и закрываю заслонку, чтобы тепло за ночь не вытянуло из дома.
Потом перебираюсь с книжкой под одеяло. Глаза слипаются, в воображении шагают фаланги Александра Македонского. Книжка падает из моих рук, и я засыпаю.
А за окном идет снег.
* * *
Утро начинается с бодрого собачьего лая. Я слышу, как скрипит снег под чьими-то шагами. Гость медленно поднимается по ступенькам, стучит в дверь.
— Андрей Иванович, вы дома? — слышу я голос соседки, бабы Тани.
— Входите! — в ответ кричу я.
Но баба Таня еще долго стряхивает с обуви снег на крыльце, и только потом заходит в дом. Останавливается в дверном проеме и снова спрашивает:
— Можно к вам?
На ней резиновые галоши, надетые прямо на серые шерстяные носки, серая фуфайка и серая шерстяная шаль. Снежинок на шали нет — значит, снегопад уже закончился.
— Входите, — с улыбкой киваю я.
И пододвигаю старушке табурет.