Егерь: заповедник (СИ)

— Ах, ты! — кричу я, отдергивая руку.
Лисица, хромая на трех лапах, несется в лес.
Я гляжу ей вслед, потом поднимаюсь на колени. Закатываю рукав рубашки и вижу на руке глубокий укус. Крови немного, зато есть четыре вдавленные отметины от клыков, края которых уже набухают синевой.
Вот черт!
Лиса уже скрылась в чаще.
Оставив рюкзак и ружье под деревом, я возвращаюсь на тропинку. Срываю лист подорожника, спускаюсь к реке и опускаю укушенную руку в холодную воду. Рану сразу начинает щипать.
Я споласкиваю в воде лист подорожника и прикладываю его к месту укуса. Конечно, это не лечение — подорожник помогает только при ссадинах. Но я не хочу оставлять рану открытой, чтобы не занести в нее грязь. О лисьей слюне, которая наверняка попала в рану, я стараюсь не думать. Не все же звери страдают бешенством! Может, мне и повезло.
Аптечка осталась на базе у озера, бинта у меня с собой нет.
Зато на мне старая и мягкая фланелевая рубашка. Подумав, я снимаю ее и отрезаю ножом длинную полосу плотной ткани от подола. Этой тряпкой кое-как перевязываю руку, прижимая лист подорожника к ране.
Ну, до деревни доберусь, а там есть медпункт.
Укушенная рука уже начала опухать. В ней пульсирует боль.
Вот она, работа егеря! Ну кого еще может укусить дикая лисица?
Я надеваю рубашку — теперь она едва достает мне до пупа. Одной рукой неловко застегиваю пуговицы и, кривясь от боли, смеюсь над собой. Гладиатор, боец с дикими лисами!
Возвращаюсь к своим вещам. Подобрав пассатижи, откусываю от дерева остаток проволочной петли и засовываю его в рюкзак. Потом одной рукой закидываю рюкзак на плечо. Беру ружье и быстро шагаю вдоль речки в сторону деревни.
* * *
До Черемуховки я добираюсь только к обеду.
Рука болит, но терпимо. Скорее, ноет, как больной зуб.
На дверях нашего с Катей дома висит замок — Катя еще на работе.
Мои охотничьи псы радостно лают, увидев меня. Прыгают по вольеру, крутят пушистыми хвостами. Псов у меня было двое — Серко и Бойкий.
Свистнув собакам, я заношу в дом ружье и рюкзак, и снова выхожу на крыльцо.
А возле калитки меня уже поджидает председатель сельсовета Черемуховки.
— Добрый день, Федор Игнатьевич! — устало киваю я. — Ты ко мне? По делу?
— К тебе, Андрей Иванович, — отвечает председатель. — Хорошо, что успел тебя перехватить.
Его широкое красное лицо усеяно каплями пота — день сегодня по-летнему жаркий. Солнце жарит так, словно собиралось отыграться на природе за две дождливые недели.
— Картошка у нас в поле гниет, — жалуется Федор Игнатьевич, вытирая пот. — Вот, бегаю по деревне, народ собираю в поле.
Взгляд председателя сразу цепляется за край окровавленной тряпки, который торчит из моего рукава.
— А что это с тобой?
— Лиса укусила, — морщусь я. — Какой-то мерзавец поставил петли, она и попала. Я ее выпустил, а она тяпнула в благодарность.
— Так надо перевязать, как следует, — беспокоится председатель. — Что ж ты грязной тряпкой-то замотал? И укол сделать от бешенства.
— Сейчас дойду до медпункта, — киваю я. — Катя перевяжет.
— Не вздумай!
Федор Игнатьевич испуганно машет руками.
— Зачем тебе Катю беспокоить? Расстроится девка. А бабы в расстройстве знаешь, какие? Я на прошлой неделе курам траву рубил в корыте и сечкой по пальцу зацепил. Так моя Марья на всю деревню крик подняла. Я не рад был, что и сказал ей.
— Сочувствую, — не выдержав, улыбаюсь я.
— Бабы — они бабы и есть, — не сдается председатель. — Идем-ка в сельсовет. Посидишь там, а я пока Трифона разыщу. Он тебя и перевяжет.
Трифон — главный врач нашего медпункта. Удивительный человек — когда-то он работал хирургом в одной из больниц Ленинграда. После смерти пациента уволился и ушел жить в лес. Вырыл себе землянку неподалеку от Елового озера и прожил там в одиночестве три года.
Деревенские бабульки считают его знахарем. Трифон, и в самом деле, умеет лечить не только лекарствами. Моего отца он вылечил, когда от него уже отказались лучшие врачи.
 
— Идем, — настаивает Федор Игнатьевич. — А Кате потом скажешь.
Я качаю головой.
— Брось, Федор Игнатьевич.
Но упрямый председатель молча сует мне в руку ключ от сельсовета.
— Я за Трифоном. Кажись, он к старику Худоярову пошел, я видел. А ты жди в сельсовете. Потом спасибо мне скажешь.
И он целеустремленно шагает по улице к дому Худояровых.
Вот, и что делать с таким упрямцем?
Я дожидаюсь, пока Федор Игнатьевич скроется из вида, и иду прямиком в медпункт.
Что за детские игры, в самом деле?
* * *
Когда я разматываю повязку, глаза Кати испуганно округляются.
— Кто это тебя так?
— Лиса, — признаюсь я.
Вопреки мрачным прогнозам председателя Катя и не думает ругаться.
Она быстро промывает укус перекисью, накладывает марлевый тампон с белой пахучей мазью и накрепко бинтует мне руку.
Светлая челка падает Кате на глаза, и Катя привычно сдувает ее в сторону.
Мазь приятно холодит, унимая боль.
— Надо укол делать, — говорит Катя. — И не один, а целый курс.
— Знаю, — морщусь я.
— Хорошо, что вакцина есть[1]. Иначе пришлось бы тебя в райцентр везти.
Катя очень старается говорить строго. Заметив это, я улыбаюсь.
— Спасибо, Катюша!
— За что? — удивляется Катя.
— За то, что не ругаешься.
— Так ведь ты не нарочно сунул руку лисе в пасть. Так получилось.
Катя сама расстегивает на мне рубашку. Потом набирает лекарство в шприц.
— Будет больно.
— Ничего, потерплю, — еще шире улыбаюсь я.
И терплю — только прикусываю губу, когда иголка втыкается в кожу.
— Вот и все, — говорит Катя, протирая место укола ваткой, смоченной в спирте. — Следующий укол — послезавтра. А теперь рассказывай — как тебя угораздило?
Пользуясь тем, что кроме нас в медпункте никого нет, я обнимаю Катю за талию и притягиваю к себе.
— Андрей! — притворно возмущается Катя. — А если кто-то зайдет?
— И пусть, — улыбаюсь я, целуя ее.
— Кгхм!
На пороге кабинета топчется смущенный Федор Игнатьевич.
Катя мгновенно вырывается из моих рук, краснеет и гремит какими-то медицинскими инструментами.
— Андрей Иванович, ты это… перевязался уже? — спрашивает Федор Игнатьевич. — Дай-ка мне ключ от сельсовета. Ума не приложу, зачем я его тебе отдал.
— Случайно, наверное, — улыбаюсь я.
— Ага, — подхватывает Федор Игнатьевич. — Случайно. Катюша, здравствуй!
Он делает вид, как будто только что увидел Катю.
— Здравствуйте, Федор Игнатьевич, — не поворачиваясь, отвечает Катя.
Председатель вопросительно кивает мне, указывая глазами на Катю.
— Не ругалась? — еле слышно шепчет он.
Я молча показываю ему большой палец.
 Глава 2 
Пару дней спустя я солю веники.
Веники, связанные из молодых веток осины и ивы, висят у меня под навесом. Я заготовил их, чтобы зимой подкармливать зайцев. Веники уже подсохли, и теперь их надо просолить.
Всем копытным зимой нужна соль — она восполняет недостаток минералов.
Я приношу таз с горячей водой и высыпаю в него две килограммовые пачки соли — обычной, из магазина. Потом окунаю в крепкий рассол попарно связанные веники.
Ноздри щекочет горьковатый запах распаренных листьев.
— Андрей? — слышу я знакомый голос за спиной.
Собаки взрываются лаем.
Я оборачиваюсь — у калитки стоит Валера Михайлов, один из наших охотников. В позапрошлом году мы с Валерой добирали раненого кабана.
— Заходи! — кричу я, перекрывая собачий лай.
— Андрей, у меня к тебе дело, — поздоровавшись, смущенно говорит Валера. — У сына скоро день рождения.
Его сын Ваня учится в одном классе с моим младшим братом.
— Ты лицензии на кабана обещал.