Стихи

  
…
му-то
 врал — и вдруг осекся…
 
 
 
…
му-то
 врал — и вдруг осекся,
 
поняв, что началась весна.
 
Я вышел. Заблестело солнце
 
почти на уровне виска.
 
 
 
На перекрестке полнокровном,
 
там, где толпа, свистки, бензин,
 
я растворился в ровном реве
 
сворачивающих машин,
 
 
 
а город жил! Ругался матом,
 
ширялся искрами огня.
 
Гигантской соковыжималкой
 
он 
ошарашивал
 меня!
 
 
 
Просвечен
 солнцем, как рентгеном,
 
сиял передо мною мир,
 
мелькали лифты, словно гены,
 
в кровообращении квартир,
 
мелькали подо мной ступени,
 
а надо мною — этажи…
 
 
 
И понимал я постепенно
 
зачем мне жить и как мне жить.
 
 
  
Размышления по дороге в прачечную
 
 
 
лягупосредидороги
 
ираскинурукиноги
 
 
 
пустьпомнеоравылезут
 
пустьпомнемашиныездят
 
 
 
еслинеонигодаведь
 
всёравноменяраздавят
 
 
1969.
  
Стартующая баллада
 
 
 
10… 9… 8…
 
мысли гениев опаленные —
 
с мысов Кеннеди
 
                  «Аполлонами» —
 
 
 
смылись 
стонуще
 и несутся,
 
в атмосферах сути прессуясь,
 
гарь и копоть стынут во рту еще…
 
 
 
                  7… 6… 5…
 
 
 
стань, эпоха моя, стартующей!
 
обрати нас в бегство ли, в веру ли,
 
только к старту из бедствий вырули,
 
верь и кайся,
 
но только стань
 
вертикальною
 
словно старт!
 
 
 
                                    4… 3… 2…
 
 
 
(
может
 перегорим еще
 
и без нас отзвучит отсчет
 
и без нас застонут моторы
 
но земля задрожит в 
которой
 
мы раскинули руки устало
 
и тогда мы поймем
 
настало!)
 
 
 
                                                      1…
 
 
 
и в распахнутые рассветы
 
встанут старты моей эпохи,
 
это стали и пота сполохи,
 
мысли гениев и ракеты!
 
 
1969.
  
Мустанги дергались на привязи…
 
 
 
Мустанги дергались на привязи
 
над изможденным храпом табора.
 
 
 
А утром полз фургон на прииски
 
и оседала пыль у рта, бура.
 
 
 
Добыть не для столовых ложек
 
созвездий золото хотим мы.
 
 
 
Ракета дергалась как лошадь
 
на взмыленной уздечке дыма.
 
 
1966.
   
Хула-хуп
 
 
 
Словно бабочка-личинка
 
коконом опутана,
 
крутит тонкая девчонка
 
обруч хула-хупа.
 
 
 
Я смотрю, прохожий парень:
 
меж зеленых дуг
 
это
 
          лето
 
                    по спирали
 
крутится в саду.
 
 
 
Солнце жарит.
 
          Солнце жарит
 
как яичницу — людей.
 
Ах, как жарко!
 
нас не жалко
 
сковородкам площадей,
 
 
 
мы заботами замотаны
 
с 
хула-хупской
 быстротой,
 
но предчувствие чего-то
 
жжет, как серной кислотой,
 
 
 
и за призрачным за кем-то
 
я шагаю сквозь толпу,
 
и верчу на языке я
 
стих — как звонкий хула-хуп,
 
 
 
Значит, лето!
 
 
 
Значит, лето,
 
и, как девочка в саду,
 
крутит хула-хуп планета
 
под названием
 
                    Сатурн…
 
 
  
…и вдруг в природе каждый атом…
 
 
 
и вдруг в природе каждый атом
 
стал ясно виден —
 
                        и глаза
 
сместились в сторону куда-то
 
и оказались вне лица.
 
 
 
и забрели в седую чащу,
 
бездомные как светляки,
 
вбирая каждый лист летящий
 
и каждый поворот реки,
 
 
 
мотались тени по поляне,
 
как ключ, надетый на брелок,
 
и становилась им понятней
 
вся призрачная суть берез,
 
 
 
а я, безглазый, лепетал,
 
уткнувшись кулаками в Землю,
 
что наступила слепота,
 
пока не понял, что
 
                        прозренье.
 
 
  
Минутное
 
 
 
Что-то режет глаза…
 
тяжело голове…
 
боль на сердце — непостижимая…
 
 
 
Перережу
 
колючую 
проволку
 
вен
 
и сбегу
 
из концлагеря
 
жизни!
 
 
  
Памятник неизвестному солдату
 
 
 
Гранит, тяжелый как блокада,
 
хранит бессмертные черты.
 
рассвет
 
          течет
 
                    сквозь
 
                              облака,
 
как кровь сквозь свежие бинты.
 
 
 
В глазах — 
застывшая
 
гранитно
 
широкая, как скулы, боль.
 
О, объясни мне:
 
где граница
 
между сегодня и — тобой?!
 
 
 
У глаз моих — твои отеки,
 
бессонных месяцев штрихи.
 
Я шел во все твои атаки —
 
как ты вошел в мои стихи.
 
 
 
не может быть, что я живу!
 
Я шел, я падал, оставался
 
лежать щекой на автомате,
 
цепляя пальцами траву.
 
 
 
а ветер выл, как волк, истошно
 
над белым трупом января,
 
и стыла взрыва пятерня
 
на красном небе, как пощечина,
 
 
 
и пули пели пыльно, тонко,
 
и горизонт горел, горел,
 
а я стонал в горящем танке,
 
в подбитом самолете тлел…
 
 
 
не может быть, что ты разбился
 
на вираже,
 
на болевом,
 
не может быть, что я родился
 
уже потом,
 
                    уже потом.
 
 
 
О, запах гари на гортани!
 
О, вечный памятник — Огонь,
 
как будто это
 
                    нам 
протянута
 
твоя горящая ладонь,
 
 
 
как будто памятью бессонной
 
победам, ранам и боям
 
скатилось 
раскаленно
 солнце
 
к твоим разбитым сапогам!
 
 
 
К твоим гранитным сапогам…