Стихи

1968.
  
Одного я не могу понять…
 
 
 
Одного я не могу понять
 
объясни ты 
мне
 пожалуйста
 
как это смогла
 
ты чуть облупленным носком
 
своей туфельки
 
выбить землю
 
у меня 
из 
 
под
 ног
 
 запросто
 
как какой-то 
завалящий
 
футбольный
 
мяч
 
 
1967.
  
В жизненном море
 
 
 
* * * * * * * * * * * * * * * * * *
 
* * * * * * * * * * * * * * * * * *
 
* * * * * * * * * * * * * * * * * *
 
* * * * * * * * * * * * * * * * * *
 
* * * * * * * * * * * * * * * * * *
 
 
  
В музее
 
 
А. Абрамовичу.
 
 
 
Лектор был ненамного старше,
 
чем ему внимавшие мы.
 
Парень был эрудирован страшно,
 
обаятелен был и мил.
 
 
 
вдохновенно в картины тыча,
 
аналогии строил и выводы,
 
а за ним, как выводок птичий,
 
посетителей топал выводок.
 
 
 
модно стриженая девица,
 
от восторга ладони тиская,
 
не могла никак нахвалиться
 
на картину Анри 
Матисса
,
 
 
 
а какой-то товарищ лысый,
 
разобиженный на весь мир,
 
возражал, что Анри 
Матисса
 
не повесил бы и в 
сортир
.
 
Мне,
 
       говорил,
 
              вашего 
Матисса
 
                     и даром не надо…
 
 
 
А со стен глядели задумчиво,
 
хохотали на стенах и 
мучали
,
 
убивали,
 
       царили,
 
              женились
 
и они ни черта не знали
 
о теории имажинизма
 
и 
развитии
 по спирали.
 
 
 
Я стоял между ними, ойкал,
 
восхищенно байкой крутил.
 
 
 
А еще —
 
там висели окна,
 
как эскизы новых картин.
 
 
1967.
  
Монолог — 47
 
 
«9 Февраля в шк. № 47 состоится традиционный вечер встречи выпускников».
 
Плакат на доске объявлений, той самой доске объявлений, где когда-то висели плакаты, нарисованные моей рукой…
 
 
 
Привет вам, школьные сквозняки,
 
на счетах косточки —
 
как шашлыки,
 
и синяки
 
под глаз 
поставленные
 в отмщенье
 
(а у кого уже —
 
и на шее!)
 
Как на корриде —
 
                    крик в коридорах,
 
 в 
которых
 слезы и смех в которых,
 
и двери
 
                    вымыты пастой «
неда
 ».
 
смотри-ка, это
 
 
 
какой-то парень на подоконнике
 
сидит с глазами такими сонными,
 
устало губ уголки поникли —
 
не твой двойник ли?
 
Я подхожу к нему: «Как живешь?
 
                    Не узнаёшь?
 
не узнаёшь…
 
 
 
А я тебя узнаю, конечно,
 
в твои глаза, на рубашку клетчатую,
 
гляжу, как в зеркало без стекла.
 
Уроки сделаны? как дела?
 
какие
 блажи свистят в висках?
 
я это помню, я помню, как
 
 
 
людей и пуговицы теребя,
 
из тесных курточек и из себя
 
ты рос и вырос, взрослел и злел,
 
вопросы, скрученные в узле,
 
сперва
 хотел разрубить, порвать,
 
а после —
 
                    бережно развязать,
 
но это ведь не шнурки ботинок,
 
а помнишь ты, как
 
 
 
ходил за девочкой по пятам,
 
ее пытал? нет, себя пытал,
 
дрожа соринкой в зрачке окна,
 
смотрел, как медленно шла она,
 
и в бога верил, и звал на помощь,
 
помнишь,
 
 
 
помнишь,
 
как ты на вечере выпускном
 
сидел растерянным 
пацаном
,
 
как ты завязывал галстук, мешкая,
 
как ты мотался, ты помнишь, 
между
 
акаций пушкинских, оваций, слов,
 
 как шарик,
 
                    пущенный
 поверх голов,
 
и как восторг приходил, знобя,
 
и ты слагал стихи про себя:
 
 
 
„как в больничных
 
                    как в палатах
 
всё мелькали
 
                    до утра
 
выпускницы
 
                    в белых платьях
 
как в халатах
 
                    доктора“
 
 
 
Теперь мне так уже
 
                    не написать,
 
и после химии
 
но 
снегу
 таящему не бежать,
 
лепя снежки и стихи мои,
 
 
 
                    ты мне завидуешь? Ах, 
балда
,
 
                    какая всё это ерунда:
 
                    сложные отношения,
 
                    ложные положения…
 
 
 
Всего на свете важней одно —
 
я заплатил бы дорого! —
 
чтобы на жизнь смотреть сквозь окно
 
школьного коридора,
 
 
 
я не курил тогда…
 
 
 
Плюнь на это!
 
на
, прикури от моей сигареты.»
 
 
  
Александр Грин
 
 
 
Когда я вижу томик Грина
 
на ваших модных стеллажах,
 
мне кажется, что тонны грима
 
на злых щеках его лежат —
 
настолько в книге каждый лист
 
прокомментирован умело,
 
добропорядочнейший
 малый!
 
не чуть ли не 
соцреалист
!
 
Хороший тон: с его романчиком
 
после обеда — на диван.
 
Пора начать его романтику
 
на килограммы продавать,
 
пора ему 
отгрохать
 памятник
 
и ежегодный юбилей,
 
и выкинуть пора из памяти,
 
как он скитался и болел…
 
Но в час, когда любой талантлив
 
и не стесняется рыдать
 
и полуночный бой курантов
 
рождает нищих и бродяг
 
когда шатается в коленях
 
и раскаляется в глазах
 
одна мечта
 
о черном хлебе
 
а не об алых парусах
 
он возникает пьяный, слабый
 
и тонут тени на щеках
 
и он бредет по лужам славы
 
в своих дырявых
 
башмаках
!