Дрянной декан (СИ)
А вот у Юльки стояла пятерка. Тоже с минусом, но блеклым и неубедительным. Молодец, подруга!
- Итак, - начал Верстовский, стоя у доски, словно памятник самому себе: высокий, прямой, горделивый. А еще - холодный и бездушный, словно мрамор. - В группе пять троек, две четверки, одна из которых такая слабая, что скорее тоже тройка, - я порозовела, - и всего одна пятерка. Все остальные получили двойки. Знаю, что вы меня ненавидите. Но подумайте, как к вам должен относиться я?!
Далее следовала длинная лекция-нравоучение. Мы же будущие писатели! Голос этого мира, заключенный в слова. Его душа и совесть. Лакмусовая бумажка, на которой проявляется все лучшее, что есть в обществе - и плохое, которого в нашем поколении, видимо, гораздо больше, отпечатывается тоже. Стыд и позор нам. Как мы можем писать достойно, если даже не соизволили хоть немного вникнуть в классические произведения - те, что основа всей литературы!
В общем, декан был очень разочарован. Его вера в молодежь окончательно пошатнулась. Зато я, счастливая обладательница редкой четверки с громадным хвостом, мысленно поблагодарила наших двоечников: в этот день все внимание препода было отдано им.
Еще одно не очень приятное последствие Юлько-Ромкиного прогула: идти обедать мне тоже пришлось в одиночестве. И я вдруг поняла, что, помимо них двоих, так толком ни с кем и не сдружилась после перевода. Девушки из нашей группы разбились на несколько кучек, и кучки эти выглядели такими сплотненными, что прибиться к одной из них казалось невозможным.
Большая столовая находилась в самом сердце главного корпуса, прямиком под актовым залом. Прекрасно отделанное, просторное, но холодное помещение могло вместить всех студентов, преподавателей и работников Ливера за раз. Потолок его подпирали резные колонны, окна, по традиции, утопали в фигурных нишах, покрытый лаком паркет блестел из последних сил. В глубине зала, за красивой, но местами щербатой деревянной перегородкой пряталась линия раздачи. Выбор блюд был неплохим по сравнению с другими общепитами в универе: несколько видов салатов и супов, мясо, жаренная рыба, простые, но разнообразные гарниры.
Скромно отобедав картошкой фри и куриными крыльями, я понесла поднос к стойке с грязной посудой. И вдруг заметила Моля, как ни в чем не бывало расплачивающегося на кассе. Не может быть! Он же, вроде, так дряхл, что не может ходить в университет?!
- Здравствуйте, Сергей Михайлович! А нам сказали, что вы на больничном! - не думала, что однажды буду так радоваться виду безобидного старичка.
- Здравствуйте! Тут такое дело… Как бы это сказать… - Моль убрал кошелек и почему-то начал оглядываться по сторонам. Я проследила за его взглядом и заметила декана, одиноко обедавшего около окна.
Меня охватила ярость. Так и знала, что в этой гнусной подмене виноват Верстовский! Я тихо зарычала и схватила поднос преподавателя. Моль взял себе компот, гороховый суп с черным хлебом и залитую майонезом “селедку под шубой”.
- Так чудесно, что вы поправились! Помочь вам отнести поднос? Он выглядит тяжелым.
- Спасибо, буду премного благодарен… Простите, как вас зовут?
- Красовская Маргарита. Я на четвертом курсе, направление “Художественная литература”... Значит, вы снова будете вести у нас занятия?
- Конкретно у вашего направления - нет. Мне пришлось отдать часть групп. Понимаете, возраст… Состояние здоровья…
- Как?! - поднос опасно задрожал в моих руках. Я поспешила к ближайшему столу, пока случайно не ухайдокала обед Сергея Михайловича.
- У вас теперь ведет Вениамин Эдуардович. Первоклассный знаток зарубежной литературы.
Значит, надеяться на возвращение Моля не стоит? Кошмарная весть… Лучше бы я не ходила в столовую, а съела хот-дог, приготовленной толстой тетенькой в передничке.
- Но мы соскучились именно по вам! - на глаза отчего-то навернулись слезы жалости: к старенькому больному преподу, которого лишают любимого дела, и, главное, к Маргарите Красовской, которая так и не начнет ходить на занятия с удовольствием. - Не позволяйте так с собой… Нужно верить в себя!
- Мужайтесь, Маргарита, - Моль похлопал меня по плечу и заправил за воротник тканевую салфетку, давая понять, что разговор окончен.
Я молча присела на соседний стул. За окнами столовой почти стемнело. Старые чугунные батареи, хоть и жарили изо всех сил, не могли толком прогреть большого помещения. Края белых скатертей подрагивали от сквозняка и многоголосого студенческого рокота.
Если вдуматься, Сергей Михайлович был чудесным преподавателем, но поняли мы это слишком поздно - когда он уже покинул нас. Моль не жестил, не заставлял писать зубодробительные эссе и не задавал работу на дом. И то, что сделал с ним Верстовский, просто-напросто несправедливо!
Мужайся, Маргарита.
Я решительно встала и направилась к столу декана.
10.2. Общий язык
– Приятного аппетита!
Верстовский поднял на меня глаза и чуть не выронил вилку. Согласна, прозвучало скорее как “Да подавитесь вы уже, ради бога!”.
– Красовская! – отец Ромки выглядел пристыженным, будто я застала его за каким-то непотребным делом. Хотя он всего лишь собирался есть борщ. – Вы решили меня доконать? Теперь и в столовой преследуете?
После такого приветствия я и сама опешила. Это кто кого преследует?!
– Смею напомнить, что это вы заняли место одного из преподавателей, а не наоборот! Кстати, я только что видела Мо… Сергея Михайловича. И он сказал, что вы сместили его навсегда.
– Так и есть. Это свежее решение. Я еще не успел поставить в известность всех заинтересованных.
– Но нельзя же лишить человека работы просто из-за того, что он спит на занятиях! – ляпнула я и тут же прикусила язык.
– Маргарита. Не лезьте туда, куда вас не просят, – декан прожег меня своими карими глазами. – У Сергей Михайловича осталась пара групп. И он все еще может заниматься научной деятельностью в стенах университета.
– Но мне правда очень… неудобно. Кажется, что в этом есть моя вина. Можно?.. – Я опять обессиленно села, на этот раз – за его стол, чем заслужила еще один неодобрительный взгляд.
Верстовский попробовал было доесть первое, но быстро отказался от этой идеи: хлебать суп и сохранять при этом высокомерный вид оказалось слишком сложно. Поэтому он отодвинул борщ и принялся за второе. Кромсание отбивной с помощью вилки и ножа подходило его надменному образу куда больше.
– Вы здесь не при чем. У руководства давно были вопросы к Сергею Михайловичу. В силу своего возраста он уже не может работать в полную силу, да это и опасно, в его-то возрасте. Человеку восемьдесят один год, на минуточку!
– Тогда почему его сократили именно сейчас?
Декан помолчал. Будто раздумывал, делиться со мной важной информацией, или не стоит.
– Учеба моего сына начала сильно хромать в последнее время. К сожалению, я только сейчас забил тревогу, и нашел целых две причины его… невнимания к академическим вопросам.
Верстовский посмотрел прямо мне в глаза, и я тут же стушевалась и отвела взгляд. Смелости моей хватило ненадолго.
– Но я никогда не подбивала Рому пропускать занятия! Мне самой обидно, что он редко бывает в университете и мы не можем толком…
– Дело не в вас, Красовская, – поморщившись, перебил меня декан. – Простите, если расстроил. Роман полностью поглощен своей музыкальной группой. Ну и послабления, которые делают другие преподаватели из-за родства со мной, не идут ему на пользу.
Хм, дожили. Мне казалось, что мой парень целиком и полностью поглощен мной, а по версии Верстовского-старшего я не могу отвлечь его даже от какой-то “Зарубежной литературы”! Разве это не логично – забыть обо всем, кроме объекта желания? Я вот после встречи с Романом почти перестала писАть и заниматься спортом.
Похоже, я и правда немного расстроилась.
– Вениамин Эдуардович! Приятного аппетита! – перед столом остановились две женщины предбальзаковского возраста: приятные, ухоженные, но явно уже повидавшие мир. Наверное, тоже преподавательницы. – Как жаль, что мы уже поели, а то бы составили вам компанию. Это ваша дипломница?