За что убивают Учителей

– Хорошо, ваша светлость. Надеюсь, ваш новый воспитанник окажется достоин оказанной ему чести.
Райара перекосило от праведного негодования: в Великих степях не знали слова раб. А эти двое называют его так при нем же как ни в чем не бывало, будто это в порядке вещей! И что это еще за церемония? Торжественное посвящение в невольники?
Яниэр считал, конечно, что степной босяк не ровня ему, наследнику престола Ангу, который может похвастать благородной родословной, безупречной, точно у племенного жеребца. Он даже не скрывает своего презрительного отношения и неприязни.
Знал бы он, что сам Райар желает «почетного» обучения у Великого Иерофанта еще меньше этих двоих, чтоб им провалиться! Для него это вовсе не честь, не награда и не повод для гордости, а самое худшее наказание!
Тем временем, решив, что разговор закончен, Красный Феникс начал восхождение по ступеням. Яниэр последовал за ним, чуть поодаль, почтительно склонив голову.
Райар закатил глаза, глядя, как наливается тьмою большое сиреневое небо. Кочевнику начинало казаться, что в здешнем обществе полно условностей, притворства и глупых надуманных правил. Пес его знает, что допустимо тут, а что нет, и, честно говоря, разбираться в этой ереси совсем не хотелось.
Никто не обращал на него внимания. В полной растерянности, не зная, как поступить, Райар хмуро поплелся третьим – позади Учителя и ученика. Каратели замерли как статуи и остались стоять навытяжку у подножия лестницы, до тех пор, пока вся процессия не скрылась из виду.
Одновременно с тем на флагшток торжественно поднималось полотнище флага с пылающим алым солнцем. Поднятое над острым шпилем Красной цитадели, знамя сообщало всему городу, что Великий Иерофант пребывает в своем храме.
Это значило: солнце вновь появилось в сияющий небесах Ром-Белиата, потому что Красный Феникс и был солнцем над головою своего народа.
* * *
Не оборачиваясь, Красный Феникс сделал небрежный знак рукой, давая понять, что отпускает сопровождавших его учеников.
Яниэр остановился и еще долго стоял недвижно, склонившись в поклоне, пока фигура Красного Феникса не скрылась из виду в полумраке храмовых переходов, пока поступь его не перестала звенеть в отдалении. Затем, без разговоров и каких-либо разъяснений, отвел новоявленного младшего товарища в полупустую подсобную каморку и запер там, по всей видимости, руководствуясь принципом предосторожности: как бы подозрительный кочевник не стащил или не испортил чего-нибудь ценного в святом месте.
Довольно скоро Яниэр явился вновь и так же молча проводил его в алтарную комнату. Райар из вон рук плохо разбирался во внутреннем устройстве храмов, но, кажется, это было главное помещение для священнодействий, святая святых. По крайней мере, здесь находился большой алтарь.
Красный Феникс успел сменить дорожные одежды на титульное жреческое одеяние; на челе его сиял традиционный головной убор Великого Иерофанта, похожий на венец из огня.
Райар с тревогой всмотрелся в необычный предмет в руках того, кто по прихоти злой судьбы должен был стать его наставником. На конце продолговатого железного прута красовался знакомый узор солнца, того самого алого солнца, что плескалось сейчас снаружи – на высоком флагштоке, на сахарной ткани знамени. Вероятно, такое изображение закатного солнца – личный знак Красного жреца.
Кочевник прекрасно знал готовившуюся процедуру: в их племени подобным образом клеймили жеребят на втором году жизни. Уж не собирается ли проклятый заклинатель заклеймить его самого, как несмышленое бессловесное животное? Какой позор!
На алтаре расцветали языки священного солнечного огня. Его светлость мессир Элирий Лестер Лар чинно ступил к пламени и, величественно произнеся что-то нараспев, сделал небольшой надрез на ладони. Красивой краской цвета киновари на узких ладонях его были нарисованы раскрытые глаза, и прокол пришелся аккурат на зрачок. Несколько капель вытекли и тягуче упали в огонь, накормив его силой.
Пораженный до глубины души, Райар увидел, как, приняв предложенную жертву, пламя в мгновение ока поднялось высоко и увеличилось в несколько раз, похожее на тысячелепестковый бутон лотоса. Темный кроваво-красный цветок созревал и распускался у него на глазах, а в воздухе, посреди специфической смеси запахов удушливых ритуальных благовоний, воска и горячего лампадного масла, отчетливо потянуло свежим цветочным ароматом.
 
Скупым и точным движением Красный Феникс опустил тавро в огонь и выждал несколько томительных мгновений, пока металл печати не раскалился добела, а по рукояти не начали виться хищные красные стебли огненного цветка, которые, к изумлению Райара, не обжигали наставнику руки.
Удостоверившись, что все готово, Красный Феникс вытащил из пламени подготовленное орудие пытки и приблизился. Райар невольно отметил высокие породистые скулы, холодные глаза – зимний штормовой океан. Безо всяких эмоций на лице в этот миг Красный Феникс являл собою странный облик рафинированного экзекутора.
Райар в бешенстве стиснул зубы, давно смекнув, к чему идет дело. А дело было – дрянь. Увы, что-то непостижимым образом удерживало его на месте, не давая защищать себя или хотя бы постыдно бежать прочь. В те далекие времена кочевник еще не был знаком с древним искусством духовного пленения, но прозорливо подметил: с первого взгляда невзлюбивший его Яниэр стоит прямо за спиной и, вероятно, сделал с ним что-то такое, что не давало пошевелить даже пальцем!
Ненависть к жестокому Красному Фениксу и невыносимая ярость от осознания собственного бессилия затопили и переполнили чашу сердца. Как смеет надменный ублюдок учинять подобные пытки и унижения? Как смеет он…
Боль прервала поток гневных мыслей. Вновь произнеся неведомые слова на своем птичьем языке, Красный Феникс плотно прижал переливавшуюся духовным цветом печать к телу парализованной, не способной сопротивляться жертвы.
Проклятье! Райар думал, что подготовился к боли, но оказалось – не настолько. В тот же миг красное солнце вспыхнуло на коже, похожее на яркого ядовитого паука. Огненный паук немедленно впился в глотку, когтистыми суставчатыми лапами вцепился в измученную шею, с которой не сошли еще следы жестоких поцелуев, оставленных Хвостом Феникса.
Крик умер в груди, так и не родившись. Связавшие Райара незримые путы были так крепки, что не позволяли даже разжать губ и, казалось, он вот-вот захлебнется собственным напрочь сбитым, сумасшедшим дыханием… безмолвной бранью… а может быть, и кровью. Отчаяние и злость сплелись в диковинный клубок. Находясь под безжалостным контролем техники пленения Яниэра, Райар случайно прикусил язык, и теперь во рту разливался терпкий привкус соленой горечи.
Брови Красного Феникса сошлись на переносице, когда он вновь увидел в залитых болью золотых глазах не страх, но – все ту же лютую ненависть к себе, которая, против ожидания, только возросла. О, то была чистая, ничем не замутненная ненависть! Взгляд Райара неожиданно отыскал свою цель и прошел навылет, как золотая стрела.
– Мужество, достойное лучшего применения… – едва слышно прицокнув языком, пробормотал Красный Феникс и отвернулся. Удивительное дело: дикая боль прорастающей печати, которая сломала бы и опытного жреца, как будто дала обратный эффект и только многократно усилила волю Райара.
Но самому Райару казалось: сейчас он умрет. Солнце встало ему поперек горла, не давая вдохнуть. Сердце поднялось и яростно билось, кажется, прямо в этом израненном пыткой горле. Оно кипело и бушевало, не желая сдаваться, отказываясь умирать. Дух Райара был силен.
– Довольно, – задумчиво приказал его светлость мессир Элирий Лестер Лар куда-то в алтарный полумрак. – Отпусти моего звереныша.
Как только по милости Совершенного тело его получило свободу, Райар почувствовал, насколько оно ослабело от боли. Руки дрожали, ноги предательски подкосились, и он наконец закричал, почти с облегчением закричал, падая перед Красным Фениксом ниц на холодные храмовые плиты – и оставаясь лежать. Полная священного цвета кровь смыла проклятия, которые он собирался произнести.