Стану тебе женой (СИ)

– Вот сама и спросишь у мамы, – стараюсь улыбаться, но на зубах оскомина. Язык не поворачивается врать ребёнку. Хватило тех сказок, что сочинял для Наташи ради её же блага, конечно же.
Лиза замолкает и меня ненадолго отпускает ситуация ровно до тех пор, пока не равняемся с палатой. Охранник, узнав меня с первого взгляда, отступает в сторону. Опускаю ручку вниз, а дверь тяну на себя. Заяц первой входит палату и, увидев Наташу, бежит со всех ног.
Я даже смотреть не могу на их встречу – колбасит так, что хочется застрелиться и желательно сразу контрольным в голову. Пакет оставляю на тумбочке, а цветы ставлю в вазу, предварительно достав оттуда вчерашний букет. Наташа ничего не говорит по поводу цветов и я не знаю: нравятся ли они ей или плевать абсолютно. Мне просто хочется ей их дарить. Пожалуй, это самая малая радость, которую я могу принести любимой женщине.
– Мамочка, можно я останусь с тобой? – положив голову на кровать, Лиза льнёт к матери, обнимая её рукой за ноги.
– Принцесса моя, – отвечает Наташа, а я впервые за последние дни вижу её улыбку, – тебе здесь не понравится.
– Это почему же? 
– Скажу тебе по секрету, – говорит шёпотом Наташа, – в больнице ужасная еда. Очень невкусная. И здесь совсем нет твоей любимой пиццы.
– Ну и что? У нас Радмир есть, он нам вкусненькое будет приносить.
– А ещё в больнице нужно соблюдать покой. Бегать и прыгать категорически нельзя. 
– Я буду тихой, как мышка, мамочка. Обещаю. Ну, пожалуйста.
– Нет, Лиз. Тебе со мной, правда, нельзя, – дочка огорчённо вздыхает, отчего моё порванное в хлам сердце бьётся в очередных конвульсиях. – Малыш, не обижайся. Меня на следующей неделе выпишут и мы снова будем с тобой вместе.
Я подхожу ближе и, схватив стоящий в углу стул, присаживаюсь недалеко от девчонок. Наташа наконец-то отрывает взгляд от дочери и переключает его на меня.
– Привет, – фальшиво улыбаюсь, а она всего лишь кивает. В её глазах такой холод, но я не сдаюсь. – Тебя правда выпишут на следующей неделе?
– Правда, – отвечает Наташа, но уже её голова повёрнута в сторону Лизы и от этого жеста меня скручивает в сто раз хуже любого нокдауна. 
Не хочет смотреть на меня?
Я настолько ей противен?
– Если нужно привезти какие-то вещи, то я могу смотаться домой – только скажи.
– Ничего не надо. У меня всё есть.
Киваю, хотя она этого и не видит. Ну да, всё есть у неё. Подружка каждый день ходит и приносит. А меня попросить, получается, западло. Ладно. Это я уж как-нибудь переживу, лишь бы только знать, что у неё действительно всё есть. С лечением и медикаментами проблем нет – это я точно знаю, потому что с первого дня, как Наташу госпитализировали, пообщался с главврачом и теперь, в случай чего, он лично звонит на мобильный.
В палату входит медсестра и, увидев нас с Лизой, просит ненадолго постоять за дверью, чтобы она могла выполнить необходимые процедуры согласно назначенного лечения. Естественно, мы выходим.
– Радик, когда медсестра закончит делать маме укол, ты заходи один, а я тут за дверью постою, – на полном серьёзе заявляет Заяц, смотря на меня большими карими глазами, точь-в-точь как у её матери. 
– Не чуди, Заяц. Вместе пойдём.
– Ты такой большой, а совсем ничего не понимаешь. Вам с мамой поговорить нужно. Она обижена на тебя. Я видела, как она на тебя посмотрела, но при мне ничего не сказала.
– Лиз, не выдумывай. Мы же взрослые, сами разберёмся.
– Я не хочу, чтобы вы ругались. Я уже потеряла папу и больше никого не хочу терять.
– Не потеряешь, – говорю уверенным тоном, хотя сам уже давно не могу быть ни в чём уверенным.
Медсестра покидает палату и мы с мелкой возвращаемся к Наташе. 
– Я музыку хочу послушать. Скучно стало, – Заяц демонстративно достаёт из своего рюкзака наушники и включает планшет.
Меня гордость берёт за девчонку. Мелкая, но мудрая не по годам. Вещи правильные говорит, которые не всегда взрослые понимают. И потому мне становится ещё хреновей. Значит, я – стопроцентная безнадёга, раз даже ребёнок с первого взгляда понял, что к чему.
 
Пользуясь моментом, подсаживаюсь к Наташе, опускаясь прямо на койку. Нагло беру за руку и сжимаю пальцы, когда предпринимает попытку её выдернуть из моей хватки. Голову отворачивает к окну, на меня всё так же не смотрит. 
Сжимаю челюсти. Я не злюсь, нет. Просто реально ребёнок прав и я тоже больше никого не хочу терять. 
– Наташа, я знаю, что ты не хочешь со мной разговаривать и у тебя есть на это полное право. Но тогда просто послушай меня. Пожалуйста, – жду несколько секунд, чтобы убедиться, что она действительно слушает. – Я виноват. Я не оправдываюсь. И всё, что произошло – полностью лежит на мне. Я не хочу никого обвинять, потому что, повторюсь, виноват я, но если бы в ситуацию не вмешалась полиция, в тебя не стреляли бы, Наташа. Я не знаю, как этот мудак Ардашев обо всём пронюхал и какого чёрта всунул свой пятак. Тебя должны были отпустить, передать мне в руки, но всё пошло не так и я уже объяснил почему. Мне не хватит слов, мне целой жизни не хватит, чтобы искупить перед тобой вину. Но я тоже сейчас скорблю по нашей дочери. Я тоже потерял ребёнка, Наташа. Я чуть не потерял тебя…
Слова застревают в горле, и я прячу лицо в ладонях, чтобы она не видела моих слёз. Мужики ведь не плачут, как бы хреново им не было. Звездёшь, конечно. Плачут ещё и как, только втихомолку, в одиночку, чтобы ни одна живая душа не знала.
Выдерживаю паузу, чтобы выровнять дыхание и незаметно вытереть мокрые глаза. Наташа до сих пор повёрнута к окну. Походу, я начал понимать особенности моей женщины. Наташа всегда морозится, когда ей хреново. И я не смею осуждать её за это, только она должна понимать, что мне тоже сейчас "почти что вилы".
– Прости меня. Очень тебя прошу. Прости, – совсем наглею и прижимаю её руку к своему лицу, может, хоть так в каменном сердце что-то ёкнет. – Я не могу тебя потерять, Наташа. Просто не вынесу этого.
Медленно она поворачивает голову и скашивает взгляд. Не в глаза смотрит, а куда-то в район запястье, на циферблат часов, что ли.
– Бог простит, и я прощаю, – цитирует Евангелие, только легче от этого не становится. Уверен, она ответила из ряда "на отвали".
– Наташа, я люблю тебя. Я выдержу любое твоё наказание, только знать бы, что ты действительно меня простила.
В день выписки я долго сижу на койке, тупо уставившись в зеркало перед собой. Последние недели наложили неизгладимый отпечаток не только на моё сердце, но и на всю меня в принципе. Лицо исхудало, щёки впали, а таких острых скул я отродясь не помню. Но если говорить откровенно, то выгляжу я намного лучше, чем себя чувствую. Внутренние ощущения таковы, будто по мне катком проехались, а затем ещё и танком. Наверное, раскатанная лепёшка в духовке ощущает себя комфортнее, чем сейчас себя я. 
Милая санитарка помогает мне одеться. Я так и не научилась это делать как положено одной рукой: банально не могу застегнуть крючки на лифчике. Волосы собирает в хвост тоже санитарка, которую я не устаю благодарить. Когда я, полностью одетая и с собранными сумками, сижу на койке, в палате распахивается дверь и на пороге замирает Радмир. 
Встречаемся взглядами. Он смотрит в упор и не моргая, будто на музейный экспонат, а я же быстро опускаю глаза и тупо пялюсь на его ботинки. 
– Привет, – его голос немного вибрирует, и я даже чувствую волнение, которое испытываю сама. 
Это какой-то новый этап отношений. Что-то незнакомое и чужое, потому отныне мы не знаем, как вести себя рядом друг с другом. 
По-прежнему сижу на койке и не смотрю на мужа, поэтому, когда Радмир подходит вплотную, то молча опускается рядом со мной. Между нами каких-то жалких тридцать сантиметров, но они как барьер, выстроены из такого плотного металла, что пробить их толщу обычными словами не получится. 
Я много думала о нас с мужем. В больнице у меня было предостаточно времени для этого дела и если поначалу я пыталась найти хоть какие-то оправдания случившемуся, то уже буквально недавно поняла: нет смысла копаться в прошлом, ситуацию не изменить, но изменить к ней своё отношение всё же нужно. Самая большая потеря в моей жизни – не родившийся ребёнок, зачатый в любви с любимым мужчиной. И как бы я ни старалась хоть немного притупить боль от утраты, ничего не выходит. А глядя на Радмира, становится ещё больнее, потому что он напоминает мне о нашей дочери и всегда будет напоминать. К сожалению.