Сердце варвара (ЛП)

Ее смех сладкий и счастливый и наполняет меня теплом.
— Конечно, если ты возьмешь на себя мое шитье. — Она протягивает маленькую тунику, которую шьет для Пей-си. — Я должна доделать ее, пока он спит. Время дорого, ты же знаешь.
Слова Стей-си суровы, но ее голос дразнящий и легкий.
— Я найду тебе не-картошку и буду шить, а ты сможешь испечь для меня еще больше вкусных пирожков. — Я потираю живот и бросаю на нее свой самый умоляющий взгляд. — А потом ты сможешь рассказать мне еще больше историй о нас.
— Хорошо, — говорит она с застенчивым выражением лица. — О чем бы ты хотел услышать сегодня?
Я бросаю взгляд на своего маленького сына, спящего в корзинке в соседней комнате. Его глаза закрыты, и он сосет свой кулак, счастливый и довольный.
— Расскажи мне о Пей-си, — решаю я.
— И как ты хотел назвать его Шови? — Ее брови взлетают вверх. — Что наводит меня на мысль об анчоусах (прим. в английском схожие слова: «Shovy» и «anchovy»)?
Я хмурюсь, потому что не вижу, что плохого в этом имени. Всплывает воспоминание о том, как она скорчила такую же кислую гримасу, стоя у костра, с округлившимся от комплекта животом. В моей памяти она поворачивается, и я очарован округлостями ее бесхвостой попки. Теперь, когда она ждет ребенка, она стала больше, и мне это очень нравится.
Но затем эта мысль исчезает так же быстро, как и появилась, и я испытываю укол разочарования.
— Я скоро вернусь, — говорю я ей и, накидывая плащ, направляюсь к выходу из пещеры.
Оказавшись на улице, я глубоко вдыхаю свежий воздух. Сегодня прохладно, но снега нет. Пейзаж белый и нетронутый, вокруг ничего, кроме холмов, засыпанных свежим снегом, покрывающим низкорослые деревья, которые борются за солнечный свет. Я должен быть рад, что у меня остались воспоминания о том, как я был здесь. Я доволен, но в то же время обеспокоен тем, как быстро это снова исчезло из моей головы. Даже сейчас я пытаюсь вспомнить, что это было, но в голове пусто. Что, если я больше никогда этого не вспомню?
Хуже… что, если я продолжу что-то забывать? Что, если воспоминания, о которых рассказывает мне Стей-си, не сохранятся? Что, если я также не запомню этот день? Что, если мой разум подобен плетеной корзине с отверстием на дне? От этой мысли у меня сжимается сердце. Стей-си заслуживает пару с цельным умом, а не с дырявой корзинкой.
Встревоженный, я бегу трусцой к дальним деревьям. Я найду новую не-картошку, и она будет готовить мне, улыбаться и рассказывать истории. Я не буду думать ни о своем уме, ни о корзинах. Не сегодня. Я собираюсь насладиться сегодняшним днем.
Направляясь к деревьям, я вижу следы на снегу, и мои шаги замедляются. Я вытаскиваю свой охотничий нож и держу его наготове, но движения нет; что бы ни было здесь раньше, оно давно исчезло. Я осматриваю оставленные позади следы; снег такой глубокий, что это не более чем следы волочения, поэтому невозможно сказать, какое существо их оставило. Возможно, двисти. Или большой снежный кот. Однако, когда я добираюсь до деревьев, я вижу еще больше следов. Они огибают рощу деревьев, а затем направляются к гребню холма.
Я потираю подбородок, хмурясь от этого зрелища.
Именно здесь хранится запас замороженного мяса. Тайник находится у основания одного из тонких розовых деревьев, и на гладкой губчатой коре есть несколько зарубок. Зарубки сообщают охотникам, сколько добычи осталось в тайнике, и зарубка снова отмечается, если что-то взято из тайника. Это делается для того, чтобы голодающий охотник не тратил свое время на выкапывание мяса, которого там нет. Я провожу рукой по дереву, не обращая внимания на ощущение липкости. Зарубки проходят по всей длине коры, но большинство из них с двойными надрезами, что указывает на то, что тайник почти пуст. Я считаю насечки наверху, обозначающие мясо, — их четыре. В хорошем тайнике их двадцать или больше.
Но снег здесь густо взрыхлен.
Мне это не нравится.
Я принюхиваюсь к воздуху, но не чувствую запаха тухлого мяса или какого-либо другого животного. Никто не узнал бы, что этот тайник находится здесь, кроме другого охотника. Я оглядываюсь, оборачиваюсь, но никого не видно. Я снова провожу пальцами по коре, и последняя зарубка — та, что я сделала вчера, липкая и свежая. Если здесь был охотник, он не брал еду из тайника.
 
Значит, просто бродячее животное. Тем не менее, я выкапываю замороженного двисти и делаю зарубку. Это самая крупная добыча в тайнике, и ее гораздо больше, чем мы со Стей-си сможем съесть сами, но мысль о том, что придется оставить мясо, вызывает у меня беспокойство. Я решаю, что мы высушим лишнее и сохраним его.
Когда я возвращаюсь в пещеру, Стей-си выглядит удивленной количеством мяса, которое я принес, но не жалуется. Мы переносим костер в переднюю часть пещеры, убираем экран и продолжаем коптить окорок за окороком. Мы работаем в команде, и Стей-си рассказывает мне истории о том, как Пей-си был еще в животе. Время проходит приятно, и Стей-си даже успевает испечь мне несколько мясных пирожков, прежде чем Пей-си просыпается и требует внимания.
К заходу солнца мясо прокопчено, но недостаточно сухое, чтобы его можно было использовать в качестве основного рациона. Утром я снова буду коптить его, чтобы высушить, чтобы его можно было легко хранить. Мы переносим костер обратно в яму, возвращаем ширму на прежнее место и устраиваемся на ночь.
Стей-си нюхает свою косу и морщит нос.
— От меня пахнет дымом и потом.
Она пахнет. Я тоже. Впрочем, я не возражаю против ее запаха. Я мог бы с удовольствием зарыться носом в ее влагалище и вдыхать ее мускусный аромат целыми днями.
— Ты хочешь искупаться? Я могу немного растопить снега.
Ее глаза загораются.
— Я бы с удовольствием приняла ванну. Пейси тоже нужна ванна.
— Тогда мы все будем мыться, — говорю я ей. — Здесь достаточно снега для всех нас. — Я роюсь в одном из мешков и достаю маленький мешочек с мыльными ягодами. — Запасы моей матери. Нам придется принести ей еще, когда вернемся.
— И мыло есть? Я на небесах, — восклицает Стей-си, забирая у меня мешочек. — Это замечательно.
Я рад, что такая мелочь делает ее такой счастливой. Я устанавливаю треногу над костром, вешаю сумку и выхожу зачерпнуть снега. Я повторяю это до тех пор, пока мешочек не наполнится свежей водой. Пока вода нагревается, она раздевает Пей-си, и мой сын голышом ползает по пещере, его маленький хвостик подрагивает, когда он пытается схватить все, что только возможно — мое копье, тарелки, мясо, развешанное на решетках для копчения, все. Его маленькое личико искажается от гнева, когда Стей-си вырывает что-то у него из рук, и каждый раз он смотрит на меня так, словно просит вернуть это. Когда он смотрит на меня, я чувствую, как мое сердце тает, как лед, слишком долго пролежавший на солнце. Я протягиваю к нему руки, и когда он смеется и ползет ко мне, мое сердце чувствуется целым. Я крепко обнимаю своего сына, его маленькое обнаженное тело прижимается к моей груди, и я испытываю истинное счастье.
То есть до тех пор, пока он не помочился мне на грудь. Я отстраняю его от себя, бросая на него укоризненный взгляд.
— Он обмочился.
— Я заметила, — говорит она, забавляясь моим шокированным выражением лица. — Хотя это больше похоже на то, что он мочит тебя. — Она выхватывает комплект из моих рук и прижимает его к себе, целуя в щеку, как будто он сделал что-то, чем можно гордиться.
Забавляясь, я вытираю грудь кусочком кожи, наблюдая, как маленькие ножки моего сына покачиваются и танцуют в воздухе.
— Ему нравится быть голым.
— Он похож на своего отца, — говорит она, и ее щеки краснеют.
Ее реакция интересна.
— Значит, я разгуливал голым? Перед тобой?
— Да, раньше. — Ее губы подергиваются. — Ты очень гордишься своим, гм, достоинством.
— Мой член? — спрашиваю я, неуверенный, что она имеет в виду под «достоинством». — Да, он большой. И у меня большой мешочек.
— Я не собираюсь это обсуждать. — Ее голос чопорный, но на лице застыло смущенное веселье, и я знаю, что она не обиделась. Интересно, смогу ли я снова заставить ее щеки покраснеть? Она ополаскивает руку в воде и выдавливает несколько мыльных ягод в мешочек. — Хорошо. Пора мыться моему маленькому мужчине.