Она моя (СИ)
— А сейчас ты доволен? Доволен? — сдавленно вопрошаю, выдавая больше эмоций, чем хотела бы. — Мне приказано замуж за Орловского идти! Ты это понимаешь?!
— Не выйдешь ты за него, — обрубает уверенно. — Это вообще не наша стезя. Тебя проверяют.
— Опять? Сколько можно?
— Им нужно знать, готова ли ты выполнять приказы.
Мне так хочется крепко-крепко обнять его и умолять, чтобы пообещал, что не допустит этой свадьбы! Но я лежу неподвижно. Только взглядом, вероятно, выдаю себя. Потому что Тарский шумно выдыхает и сам обнимает.
— Обещаю, что вытащу тебя, — прижимается лицом к моей шее.
— Нас, — поправляю его раньше, чем удается себя остановить. Он замирает, но внимание на этом не заостряет. Телом — реагирует, а словом — никак. Чувствует, что не стоит сейчас. Я едва держусь. — Все… Отпусти, — стараюсь говорить равнодушно. Получается немного резковато. А потом, напротив, что-то внутри окончательно обрывается: — Пожалуйста… Мне правда пора ехать…
Больше Тарский меня не задерживает. Как и в прошлые разы, настаивает, что отвезет — на этом все. По дороге бережем тишину. И ухожу я тоже молча. Выскакиваю из машины, чтобы не размякнуть и вновь не выдать что-нибудь сокровенное.
* * *Я расслабилась и потеряла бдительность. Решила, раз Тарский никаких изменений не замечает, значит, со стороны ничего и не видно. Но, едва я раздеваюсь, чтобы примерить ненавистное свадебное платье, лицо тети Люды сереет.
— Матерь божья… — уже это звучит обвинительно. Затем тон ее физиономии приобретает насыщенный пунцовый цвет, а голос и вовсе сочится ядом: — Твоя грудь! Ты же беременна!
Из ее уст это состояние равно заражению каким-то смертельно опасным вирусом. Не сразу нахожусь с достойной реакцией.
— Что вы выдумываете!
Пальцем у виска кручу — вот, что она заслужила. Мерзкая гадина всегда меня ненавидела, а с недавних пор вообще каждый раз кажется, что когтями своими акриловыми жаждет мне глаза выцарапать.
— Я тебя с маленькой знаю, столько раз обнаженной видела… Ты меня не обманешь! — трясет перед моим лицом кривым пальцем. С видимым спокойствием прикрываю грудь дурацким платьем, не позволяя ей себя рассматривать. — Орловский ждет невинную невесту, а ты… Господи, за что это нам?! — самым натуральным образом голосит на всю примерочную. — Мой бедный брат в тюрьме, дочь в могиле, я скоро без гроша останусь — последние тебе отдаю, а ты, грязная неблагодарная дрянь, нагуляла ублюдка!
Клянусь, что сдержаться после этих слов выше моих сил. Отвешиваю такую затрещину, кисть огнем обжигает, а секунды спустя тупой болью пронизывает.
— Не смей никому рассказывать, — угрожающе надвигаюсь.
Тетя Люда, пребывая в полнейшем шоке, прижимает к щеке ладонь и отступает. Вижу, как ее глаза наполняются слезами, но жалости к ней не испытываю. Настолько отрешенно себя ощущаю, еще немного, и во мне все человеческое умрет.
Пока тетка зашуганно косится на меня из угла примерочной, быстро одеваюсь и, подхватив платье, несусь к кассе.
— Уже определились? Так быстро? — изумленно таращит глаза девушка-продавец. Видимо, таких пофигистически настроенных невест ей еще не доводилось встречать. — Вы уверены? Возможно, нужно что-то подправить, ушить? Мы можем…
— Ничего не нужно, — резко перебиваю ее я. — Оформляйте.
Ухожу из салона, не дожидаясь тетю Люду. По дороге домой тревога разбивает, как ни стараюсь ее отогнать. Нельзя было соглашаться на эту затею отца. Надо было настоять, что сама справлюсь. А теперь-то что? Сомневаюсь, что тетка будет молчать. Папе так точно доложит.
Но не убивать же ее теперь?
Хотя, может, и стоило бы…
Глава 41
Таир— Таир, — увидев меня, яростно выплевывает Волков. Если бы не сопровождающий конвой, наверняка бы в глотку вцепился. — Явился, мать… Я тебе, как самому себе, доверял. А ты мою дочь… — затыкается и громко крякает, когда один из милиционеров грубо сваливает его на стул. Дернув плечами, сосредотачивает на мне полный ненависти взгляд. — Сука ты легавая, — сипит, набирая полные щеки воздуха. — Как ты посмел ее тронуть?!
— Наша встреча предполагает другую тему разговора, — сухо отрезаю, не позволяя старику поднять внутри меня какие-либо эмоции. — Существует ряд документов, которые в твоих интересах подписать до суда.
— Думаешь, после того, как ты мою дочь подмял и обрюхатил, я тебе какие-то малявы подписывать стану? — рвет глотку так, что морда багровеет.
К этой информации я оказываюсь не готовым. Привычное хладнокровие вместе с духом вышибает. А сердце превращается в гранату без чеки.
Катя беременна? Беременна? Беременна?
Никак не удается разгрести все, что разбросало, и полноценно осмыслить сдетонировавшую внутри меня новость.
Почему я не заметил? Почему она сама ничего не сказала?
— Мало того, что ей жизнь поломал… Ты, блядь, меня подставил! Что я теперь Орловскому предложу? Он ждал невинную невесту, а тут товар не то что подпорчен! С червем мусорским!
На этих словах отмираю. Подозреваю, что в лице меняюсь, потому что Волков отшатывается до того, как я яростно луплю ладонью по столу.
— Пасть закрой, гнида! — буром на него иду. Хватаю за грудки и дергаю с такой силой, едва на разделяющий нас стол не затягиваю. Кровь свирепо долбит виски. В голове образуется шум. А за грудиной будто ураганный ветер срывается. Все, что взорвалось, разносит. — Если не хочешь, чтобы я тебе глотку вырвал, ни Катю, ни моего ребенка ни перед одной живой душой больше не упоминай! Даже имя ее, тварь ты конченая, всуе, блядь, не произноси!
— Это ты мне запретишь… — пытается хорохориться, будто я не вижу, как у него руки задрожали, и морда все цвета радуги «перебрала». — Мне… Мою дочь…
— Какая она тебе дочь, если ты ее, как товар, продал? — цежу, готовый придушить прямо в этой комнатушке, на глазах у правоохранителей. — Подложил под мудака этого, чтобы шкуру свою спасти. Какая дочь? Что ты за отец?! Мразь поганая.
— Орловский — хороший вариант. Я так решил… — мнет губы в попытке звучать твердо.
— Ты так решил, потому что тебе это выгодно. А о ней ты подумал, тварь ты продажная? Если сам считаешь, что действовал не только себе во благо, поднимай жопу и вали, на хрен, обратно в камеру. Я уговаривать не стану, без тебя решу все. Но, если хоть капля совести затерялась, если действительно хоть немного тепла к дочери осталось, ты, мать твою, подпишешь эти документы и не допустишь, чтобы она проходила через всю эту чернуху, — резко выдыхаю и, отбросив Волкова обратно на стул, пододвигаю папку.
Он дергано поправляет воротник рубашки и приглаживает растрепанные волосы. Смотрит на документы. Затем снова на меня. Обратно на папку. Кивает выразительно и поднимается из-за стола.
Мать вашу…
Волков уходит, и я тоже встаю. Мне срочно нужно выйти на улицу. Глотнуть свежего морозного воздуха. Затушить то, что все еще горит в груди. Только спасает слабо. Оставляю пальто расстегнутым. Холод пронизывает до костей, а все равно тело пылает.
Звоню Кате, раз за разом ее номер набираю — тщетно. Наплевав на все, еду прямиком домой. Но консьерж сообщает, что нет ее. Ушла утром и больше не появлялась, а на улице, тем временем, уже сумерки сгущаются.
Вот где она, мать ее, может быть?
Если бы была запланирована встреча с Орловским, я бы знал. Может, с друзьями какими-то засиделась? Людка, сестра Волкова, при виде меня чуть в обморок не валится. Заверяет, что не знает, где Катя может быть, и захлопывает дверь. Несколько секунд думаю, стоит ли выносить замки и проверять самому. Прихожу к заключению все же, что ничем это не поможет. Не стала бы царевна у нее прятаться. Отношения с теткой у нее весьма натянутые. Хуже, чем у меня с дедом. Ему тоже звоню. Старый сыч смеется и велит мне ехать домой. Конечно же, стоило это сделать перво-наперво. Мне ли не знать, что в управлении секут каждый шаг.