Мир Терского фронта. Тетралогия
Деревенские на нас даже обиды не затаили, поскольку наехали на нас самые что ни на есть отмороженные из местных. Ну и дипломатические таланты бати моего помогли. И получилось в результате так, что нашими стараниями целых четыре деревни полупустые заселились, их в конце прошлого века много в нашей местности образовалось — все тогда в города переезжали. Потом и за дачи заброшенные принялись. Тут помогли контакты с вояками из ЦБП[163] вертолётов, что в Торжке располагался. Правда, матерям нашим с Янеком отцов потом два дня молоком отпаивать пришлось. Дипломатия по-русски — очень штука для здоровья вредная!
Четыре первых года вообще кошмарными были: то морозы под сорок и снег почти круглый год, потом волки расплодились, потом болезни всякие. Мор не мор, но и больниц-то не осталось практически. По Твери амеры жахнули, а в Торжке и при мирной жизни с медициной не очень было. И снабжения никакого… Трудно было.
Но справились, хоть и народу перемёрло — вспоминать больно! А вот банды всякие никогда не переводились. Первое время «беженцы», что понаглее и звероватее, буйствовали. У тех принцип один был: «Сдохни ты сегодня, а я — завтра!» Наши с такими не церемонились — как сейчас помню, на границах «нашей» территории даже виселицы стояли. И не пустые. На границе же были вывешены следующие объявления:
«Вы въехали на территорию Савинской общины русских людей.
Если ты хороший человек — проходи без страха.
Если ищешь укрытия и помощи — тоже проходи.
А если за наживой — посмотри направо!»
А там — виселица и плакат под нею: «Эта тварь — не человек!»
Году к семнадцатому уже более организованные банды появились. Те уже набеги тщательно планировали. Как татары какие. Прилетят, постреляют, схватят, что ближе лежит, и ноги в руки. С такими войну по всем правилам вели: с засадами, рейдами и планированием. Как раз тогда Следопыты окончательно в Братство собрались. И беженцы туда пошли, и деревенские. Причём и разделение по задачам появилось — всё как у людей: группа разведки и маркировки, аналитическая группа, «добытчики» и группа прикрытия. Здесь, в четырёхугольнике Торжок — Кувшиново — Ржев — Старица деревни практически сплошняком идут, и народу хватало, но места не самые урожайные, чего уж говорить… Потому и решили на сходе выделить людей для защиты. Ну и нападения, куда же без этого? Штаб Следопытов тогда в Берново был, «под патронажем великого русского негра»,[164] как отец шутил.
Так что, по идее, у меня здесь, в округе, всё схвачено, и наглость псевдо-Дуба мне совершенно непонятна. И если наша община не может сравниться размерами с той же Югороссией, «вологодскими» или «посадскими», но тем не менее от Рыбинска до Воронежа я крупнее объединений не знаю. А мы хоть и демократия военная, но соседей наглых у нас нет, наоборот, если бы мы как могли северянам не помогали, чухна со скандинавами их бы съела ещё десять лет назад. Отец, правда, говорил, что мы «химера социальная, но, как и всякое чудище, живучие». Ладно, вельтполитиком голову мучить будем, когда «вторые девяносто» спасём. И неважно, что супостатов оказалось просто неприлично много, и у нас «кулёчек какашек» в запасе есть.
Я вытащил из кармана и включил рацию:
— Мелкий дятел вызывает дупло. Или кого-нибудь из первой или второй кладки.
«Кладками» в нашей системе называли как «поколения» Следопытов, так и уровни ответственности. Отец мой на жаргоне прозывался Папа-Дятел, как и четверо других основателей «ордена». Я же, хоть и относился к первой, самой старой «кладке», до больших чинов не дорос, предпочитая жизнь «свободного охотника» и «вольного стрелка». Остальные «первокладочники», из тех, кто в живых остался, занимали должности от начальника штаба Следопытов до командира региональной «стаи». Фраза, начинающаяся со слов про «мелкого дятла», означает, что я сейчас на оперативном мероприятии, иначе я бы представился прозвищем.
— … Саламандр на связи, — с трудом пробившись сквозь помехи, отозвался незнакомый мне Следопыт. — Есть контакт с Трухлявым, могу транслировать.
— Понял тебя, Саламандр! — Витьку Зимакова по прозвищу Трухлявый, командира одной из групп Старицкого «гнезда», я знал хорошо. — Передай ему, что Занозу зажали чужаки там, где «федералка» в реку упирается. У «ТээНКа» (это ориентир такой, по странной прихоти, синяя с белым вывеска разрушенной бензозаправки до сих пор торчала над деревьями, хотя от самого здания станции остались только обломки). Чужаков пять десятков. На грузовиках и с большими дубинками. Косили под людей Дуба. Как понял меня, Саламандр?
— У «тээнка», пять-ноль пришлых, с БэДэ, на моторах и заявились от Дуба?
— Всё так, только передай, что это не Дуб, а ширма. Все — не лохи! Конец связи.
— Понял. Береги батареи, брат! — попрощался традиционным следопытским пожеланием мой корреспондент, а это значит, что он либо хорошо знает традиции, либо не моложе шестой «кладки». Объясню, пожалуй. Всего у Следопытов на настоящий момент было одиннадцать «кладок». Раз в два года молодняк в свои ряды принимаем. По здравом размышлении решили, что лучше к кандидатам тщательнее присматриваться, нежели потом людей выгонять. Батареи и источники питания снова начали выпускать лет десять или одиннадцать назад. По крайней мере, тогда стали к нам привозить не самопальные. А старые, «до Тьмы», запасы иссякли году на шестом после Катаклизма, вот и получается вилка из тех, кому пришлось по краям нашим скакать с портативными генераторами за спиной, из старого велосипеда порой сделанными.
— Заноза, здесь Гедеван! — громко, отчётливо и совершенно неожиданно раздалось в наушнике. — Мы тут втроём в Борках отдыхаем, боюсь, быстро подскочить не получится…
— И не надо, не справитесь. — Валеру Терёшина со смешным прозвищем Гедеван я знал много лет. Сын преподавателя питерской консерватории, чью семью мы пригрели вскоре после наступления Тьмы, скрипач, поэт и бабник. И при этом — один из лучших наших аналитиков. Да, он мог бы сильно помочь, если бы не кривой расклад. Ребята километрах в десяти-двенадцати на посту у паромной переправы. Скорее всего, встречают кого-нибудь или провожают, что совершенно не существенно. Но их всего трое. Да и редко Гедеван в последнее время выезжает «в поле», всё-таки его задача — головой думать, а по кустам скакать — это ко мне. К тому же он старше меня лет на пять, а в «сороковник» нагрузки иной экспедиции могут запредельными оказаться. Прозвище своё, кстати, получил, когда немногочисленные тогда молодые, «свежевылупившиеся», Следопыты посмотрели «Кин-дза-дзу»,[165] и кто-то, сейчас уже не помню, кто именно, позвал Валеру, самозабвенно игравшего во дворе на скрипке: «Эй, Гедеван Александрович, кончай пилить — обедать пора».
— А мы и не рвёмся, дорогой! Ты «могилу неизвестного мародёра» знаешь? — продолжил Валера.
— Да.
— В тридцати метрах от неё к юго-востоку — горелый «Тахо».[166] В нем — «точка» и вход в коллектор.
«Точками» мы называем любые специально подготовленные места: тайники, закладки, базы.
— Спасибо, брат! «Точка» пустая?
— Три недели назад сам туда «инструменты» положил, — обрадовал меня Гедеван. — Коллектор там от фермы идёт, так что пересидишь, если у них собак нет.
— За наколку спасибо. С меня подарок, Паганини ты наш! Из следующего рейда я тебе рояль притащу — знаю, где стоит!
— Замётано. Удачи!
Приятно, когда друзья помогают решать проблемы, но и самому пошевеливаться надо — до цепи преследователей метров двести, а до большого креста, сделанного из двух металлических труб и известного как «Могила неизвестного мародёра», мне в полтора раза дальше. И про грузовик с пулемётами на трассе забывать не стоит…
* * *
До «Тахи» я дошёл минут за десять, хорошо, что загонщики шли сторожко и не торопились, резонно опасаясь подлян с моей стороны. Машина выглядела так, будто стоит здесь с проклятого двенадцатого года, что, скорее всего, не соответствует действительности — я думаю, наши её специально передвинули, закрыв вход в коллектор. Занырнув в приоткрытую заднюю дверь, висящую на одной нижней петле, я пролез в багажник. «Просторно тут у вас, граждане!» Передние сиденья, впрочем, как и задние, кто-то давно спёр, так что внутри можно если не в футбол, то в настольный теннис играть. Или бильярд. Причём изнутри машина выглядела совершенно по-другому, нежели снаружи, там — горелый изржавленный металл, внутри же — можно даже сказать, что ухоженная. Не удивлюсь, если выяснится, что наши ребята специально обработали кузов снаружи паяльными лампами для имитации последствий пожара. Да и дверь оторвали, скорее всего, специально. «Так, где же вход?» — спрашиваю сам себя. Грязное ковровое покрытие больше похоже на утоптанную землю, чем на продукт рук человеческих. Хотя… «Не думаю, что наши здесь что-нибудь чрезмерно хитрое сделали…» И, достав нож, я воткнул его острие в чуть заметную щель у самой стенки. Подцепив большую квадратную панель, открыл люк. Снизу повеяло затхлостью. Как из старого, давно заброшенного погреба. А вот и обещанные «инструменты» — в нише, образованной днищем автомобиля и поверхностью земли, я заметил продолговатый свёрток. Но вначале надо спрятаться!