Невольница. Книга 2

Он прикурил сигарету и вдохнул никотин.
— В Италию, вместе с Элли, — ответил он, выпуская дым из легких.
— А когда… Когда мы поедем в Австралию?
— Когда ты будешь готова. Если уже, то хоть завтра.
Ком в груди подсказывал мне, что еще рановато. Он снова затянулся, и я решила сменить тему.
— Я хотела спросить…
— Мм?
— Ты… Ты все еще… пишешь? В своих дневниках?
Эшер напрягся. Я поморщилась — наверное, зря спросила. Хотя он все больше открывался мне, я забыла, насколько он бывает замкнутым в некоторых отношениях.
Он уставился в стену и проговорил:
— Да, иногда… А что?
— Просто думаю, что значит для тебя вести дневник, — призналась я. — Это что-то… вроде терапии?
Докуривая сигарету, он внимательно посмотрел на меня. Затем раздавил окурок в пепельнице на прикроватном столике и растянулся рядом со мной. Повернулся на бок, и я тоже, что напомнило мне момент нашей близости в Лас-Вегасе.
— Когда я пишу, это помогает выплеснуть мысли, которые крутятся в голове, — начал он, убирая прядку с моего лица. — Я не люблю доверяться людям. Предпочитаю бумагу, потому что там я наедине с собой, а значит, могу позволить себе быть уязвимым.
Я внимательно слушала, впитывая каждое слово. Он не часто открывался мне.
— Я начал вести дневник в двенадцать лет, когда семья стала дерьмово со мной обращаться, а я не имел права ни осуждать их, ни даже показывать свое недовольство, — отстраненным тоном произнес Эшер. — И я не любил плакать, потому что в такие моменты чувствовал себя уязвимым и слабым.
Тот факт, что он начал вести дневники из-за своей эгоистичной семьи, меня не удивлял.
— Если точнее, капля крови или слеза для тебя — то же самое, что капля чернил для меня. Я не жалуюсь другим, но сильно кровоточу в своих записках.
Он очертил пальцем мой подбородок:
— Я никогда не любил доверяться другим и делаю это очень редко. По правде говоря, ты единственная, кто так много узнал обо мне за столь малое время.
Я поняла, что он имеет в виду ту ночь, когда рассказал о смерти отца.
— Я доверяюсь Бену и Киаре, потому что Бен не всегда слушает, что я говорю, — усмехнулся он, раздраженно мотнув головой. — А Киара слушает и дает отличные советы, хотя неприятно это признавать. Просто я слишком большой мудак, чтобы им следовать.
Я тихонько заулыбалась. Нельзя отрицать, что из Киары получался классный психотерапевт.
— Это же относится и к Элли. Поэтому остаются только мои дневники, если я не хочу окончательно рехнуться из-за своих тараканов. У тебя еще остались вопросы?
Я сделала вид, что задумалась. На самом деле один вопрос у меня был. Зато не было уверенности, что задать его — хорошая мысль. Я побаивалась его реакции.
— Нет, только этот… Хотя, погоди, есть еще один.
— Слушаю.
— Почему ты не хочешь повесить шторы?
Вообще-то, меня мучил другой вопрос, но было интересно, что он ответит. С его губ сорвался короткий смешок. Я любила этот смех, а сердце от него просто таяло.
— Отец всегда говорил: «Шторы только притягивают взгляды, никому не интересно смотреть, если все на виду». Он любил панорамные окна, а вот мать терпеть не могла. Поэтому в своем доме ему приходилось ограничиваться минимумом. Эти окна часто напоминают мне о нем. Поэтому я отказался от штор, ведь они спрячут окна.
— О, понимаю… А я сначала думала, что ты не осознаешь опасности, — с улыбкой призналась я.
— Как это? — нахмурившись, не понял он.
— Когда я только приехала, твои панорамные окна нагоняли на меня страх. Я насмотрелась фильмов ужасов и знаю, как это притягивает серийных убийц и психопатов, но я же тогда и представить не могла, что главный психопат — это ты сам.
— Значит, я правильно сделал, что на первую ночь оставил тебя в подвале, ведь там не было окон, — съехидничал он.
— Нет, но там было очень холодно и грязный матрас, — напомнила я, бросив на него убийственный взгляд. — К тому же мне очень хотелось есть и пи́сать, но, разумеется, великий Эшер Скотт не соизволил спуститься, даже когда проснулся!
 
— Мы все совершаем ошибки, — хмыкнул он, переворачиваясь на спину.
— И, как вишенка на торте, ты еще и трахался с Сабриной, не давая мне спать всю вторую ночь, — проворчала я.
— Если уж у нас вечер откровений, знай, что именно той ночью ты и разбудила мой интерес.
— Каким образом? — нахмурилась я.
— Тебе приснился кошмар, я услышал. Я не спал и проходил мимо. Хотя и заставил тебя поверить, что ты меня разбудила, — заявил он с победной улыбкой. — Тебя не так-то просто было раскусить. Какая-то часть тебя оставалась в тени, а какую-то я понимал.
Я тоже повернулась на спину и уставилась в потолок.
— Почему ты был… так жесток со мной? — спросила я, поднимая руку, которую он обжег.
— Я хотел, чтобы ты меня боялась, — прошептал он, несколько долгих секунд разглядывая мою зажившую ладонь. — Поэтому решил, что, если припугну как следует, ты не сможешь мне противостоять. И не уйдешь из моего дома.
— Ты… Ты не хотел, чтобы я уходила? Ты поэтому обжег мне руку?!
— Я ничего другого не смог придумать, — выдохнул он, погладив большим пальцем ложбинку на моей ладони. — Ты заинтересовала меня, и я не хотел, чтобы ты ушла, прежде чем я пойму, в чем тут дело… Прости за всю эту херню, которую я натворил в самом начале. Я не знал, как с тобой себя вести. И до сих пор не знаю.
Я смотрела, как он задумчиво гладит мою ладонь.
— Еще раз повторяю: ты меня интересовала, просто я был слишком большим мудаком, чтобы признаться себе в этом. И моя ненависть росла вместе с этим интересом, потому что ты выбивала меня из колеи, ничего специально не делая, — продолжил он искренне. — Мне нравилось над тобой изгаляться, нравилось, когда ты на меня злилась. Но мне было неприятно, что ты меня боишься, хотя поначалу я именно этого и добивался. Я не хотел, чтобы тебя пугала моя жестокость, чтобы ты видела меня таким, каким я сам себя вижу.
— Ты боишься своей жестокости?
— Часто да. Боюсь переступить грань и потерять контроль, — признался Эшер. — Я ненавижу свой гнев, потому что он сильнее рассудка. Но невыносимо было думать, что этот страх в тебе поселится, ведь я никогда бы не навредил тебе. Я сделал это однажды и до сих пор ненавижу себя.
Я перевернулась на живот. То, что он доверяет мне, делится сокровенными мыслями и просит прощения за свои поступки, согревало душу.
— Я больше не боюсь тебя, Эшер, — тихо сказала я. — Вначале боялась, как и все, но и ты меня заинтересовал. С тех пор я чувствовала много всего, но страха точно не было. Уж страх-то я знаю хорошо, но рядом с тобой его не ощущаю. Если честно, с тобой я чувствую себя в безопасности.
— Потому что я главный психопат? — поддразнил он.
— В том числе, — отшутилась я. — А если серьезно, с тобой я чувствую себя в безопасности, потому что ты защищал меня, даже когда я об этом не просила.
— И даже сам того не осознавая, — пробормотал он.
Он отвел взгляд от потолка и посмотрел мне в лицо своими стальным глазами.
— Я всегда буду защищать тебя, Коллинз. Свое слово я держу.
Затем обнял меня за плечи, и я подалась к нему, почувствовав его губы на моих. И, как всякий раз, сердце бешено застучало.
— А ее ты тоже защищаешь?
Он опрокинул меня на спину и углубил поцелуй, не ответив на вопрос.
— Для этого я ей не нужен, — шепнул он мне в губы.
— Мне не нравится, как… она на тебя смотрит, — призналась я.
Одной рукой он обхватил мое запястье, вторая поползла к моей шее.
— Она на тебя смотрит, как будто… ты принадлежишь ей.
Он фыркнул, поцеловал меня в уголок губ и заявил:
— Однако я не с ней… а с другой. Она зациклилась на тебе… как и я.
Его губы оторвались от моих и спустились на подбородок. Руки скользнули под джемпер. По разгоряченной коже пробежали мурашки от прикосновения его холодных колец. Он посмотрел на меня, спрашивая разрешения. Я коротко кивнула, и сердце заколотилось о ребра, когда он большим пальцем коснулся моей груди.