Плохая война
В городе стоял шум, звенели колокола, аркебузиры после пива то и дело стреляли в воздух. По городу вместе с шумом и колокольным звоном плавал кислый пороховой запах, в очередях за мясом вспыхивали ссоры, но в общем, все было весело. И главное: все знали, что происходит.
А на площади перед главным собором вообще было не протолкнуться. Утром, еще до рассвета, по городу разнеслись слухи, что тут раздают конфеты и вино, и молодежь со всего города собралась еще до рассвета. И все слухи были правдой. Помимо конфет и вина раздавали сыр и добрые куски ветчины с белыми булками. Стража перегородила улицы, чтобы на площадь не въезжали кареты, тут и так было не развернуться. Пиво лилось рекой, вина тоже хватало, и от изрядного скопления веселых людей запах на площади стоял тоже изрядный.
* * *На улицах праздник, а в доме купца Кёршнера суматоха. И суматоха шла с глубокой ночи. Многие слуги, да и не слуги тоже, спать сегодня не ложились.
– Куда же вы смотрели, вы что, не видели, что шарф не в тон фате! – выговаривала госпожа Ланге служанке.
– Ах, госпожа, то не тот шарф, сейчас тот подам, – отвечала служанка, тут же исправляясь.
Госпожа Ланге теперь была удовлетворена. Она покрыла плечи Урсулы Видль легким прозрачным шарфом и обняла ее.
– Вы прекрасны, молодая госпожа.
Урсула Видль тринадцати лет, в великолепном синем платье, расшитом отличным жемчугом, в белилах и румянах, как взрослая женщина, все-таки оставалась девочкой.
– Госпожа Ланге, отчего же мне так страшно? – едва не плача, спрашивала она.
– Не плачьте, не плачьте, иначе белила придется наносить по новой. – Бригитт присела подле нее. – И не бойтесь. Все женщины выходят замуж, так предначертано Господом. Слышите, весь город празднует, колокола, пир во всем городе – все это в вашу честь. Все женщины мечтают о такой свадьбе. У вас свадьба как у принцессы. Вы только поглядите, какое у вас платье! Я бы палец, вот… – госпожа Ланге показала мизинец на левой руке, – отдала бы за такое.
– Все так, но мне страшно!
Хорошо, что мамашу не допустили сюда. У той во все последние дни слезы так и текли из глаз.
– Вы же говорили, что жених вам мил, добр.
– Мил… – отвечала девочка. – Кажется, кажется.
– Так что же вам нужно? Жених мил, богат, добр. О таком женихе все девицы мечтают. А вы знаете, что вам дом ищут, у вас скоро будет свой дом, с каретой и слугами. Вы там будете хозяйкой.
– Знаю, знаю… Но все равно думаю: зачем же мне это?
– Молодая госпожа, мы с вами принадлежим фамилии Фолькоф, и все должны служить ее интересам, – говорила Бригитт, вставая и напоследок поправляя фату. – Я по-своему служу, вы по-своему. Ваш брак важен для фамилии.
– Мы все служим дяде?
– Так же как и дядя служит нам.
– Дядя служит нам? – удивленно спросила девочка.
– А разве без вашего дяди появилось бы у вас платье в сто талеров стоимостью? Была бы у вас карета к свадьбе, подыскивали бы вам дом со слугами для жилья? – Она взяла молчавшую девочку за руку. – Сходите по нужде? Обряд будет долог.
– Я только что…
– Что ж… Пойдемте, моя дорогая. Весь город и, главное, жених ждут вас.
* * *Стражники распихивали зевак, сгоняли их с улиц в переулки, но зеваки лезли, несмотря на брань, тумаки и удары палками. Ничто не могло их остановить, потому что они знали: пред каретой невесты идут люди и раскидывают серебро. Шум, гам, злые и измотанные стражники, полупьяная толпа, мелкое серебро, летевшее в грязь, и дети, что лезли прямо под копыта, надеясь схватить пару монет.
А те, кто не лез под копыта коней за серебряными крейцерами, хотели видеть невесту. По балконам и окнам на пути следования невесты рассаживались те, кого на свадебный обряд и на свадебный пир не пригласили. По всему городу пошла молва, что платье у нее стоит пятьсот монет, а может, и вообще тысячу. В городе не было молодой женщины, что не хотела бы то платье увидеть, и не было человека, который не знал бы, что сын богатейшего в городе человека женится на племяннице известнейшего в графстве воина.
* * *Обряд провел сам епископ, он с делом не тянул, к чему мучить новобрачных. Отчитал быстро и благословил юную пару, предварительно немного поговорив с невестой, успокоив ее и сообщив, что Дева Мария рада за девочку и будет ей покровительствовать. А потом побеседовал и с женихом, и на этом закончил обряд. А господин Кёршнер, уже изрядно с утра выпив, прослезился и пошел к Волкову обниматься. Волков, хоть и был абсолютно трезв, при всех прямо в соборе его обнимал и называл родственником. Также он был ласков и с госпожой Кларой Кёршнер. А вот Элеонора Августа фон Эшбахт держалась не так радушно: ее мутило всю службу, и обниматься с новыми родственниками она не собиралась, а лишь улыбалась насилу. После все стали садиться в кареты: хоть до ратуши недалеко, протискиваться сквозь толпы народа, что заполонили все улицы, ни у кого желания не было. Да и сесть в карету, что подъехала к воротам кафедрального собора, и то нелегко. На площади народу собралось огромное количество, тут же и пряники свадебные, и свадебные хлебцы раздавали. А еще путь для карет через толпу проложить надо. В общем, работы для стражи было много.
* * *В городе не сыскать здания больше, чем ратуша, поэтому пир решили проводить там, а не в дворце Кёршнеров. В трех каминах ратуши горело столь много дерева, что даже в огромном продуваемом сквозняками зале была такая жара, что в шубе сидеть совсем невозможно. И кажется, от жары господин Кёршнер еще больше стал пьян и к тому же слезлив. И немудрено, сбылись его мечты и мечты его отца: справа от него сидел знаменитый воин с женой, причем жена воина была дочерью графа, а слева – сам епископ, а за епископом и первый консул города. Также в зале были все члены совета. Все! Ну, кроме разве что советника Фейлинга, которого на торжестве не желал видеть кавалер.
А завтра день еще должен был начаться схватками и поединками. На выезде из города, у западных ворот, уже сколочена была арена с трибунами, с ложами для нобилитета и стоячими местами для голытьбы. И тридцать – тридцать! – рыцарей и искусных воинов уже расставили свои палатки вокруг, чтобы завтра пешими и конными сражаться за призы турнира. За очень богатые призы турнира, который организован в честь свадьбы сына Кёршнера, в честь внука человека, которого и не во всякий дом пускали. Разве тут не прослезишься? А ведь и вправду, еще его отцу не всякий руку был готов протянуть. А тут вон как все изменилось, все лучшие люди города на его пиру, а послезавтра еще и бал будет. Ну как же тут не прослезиться от счастья? Как не выпить богатому купцу?
И не только купец радовался свадьбе. Волков тоже был доволен. Все – ну, почти все – знатные и влиятельные люди города подходили его поздравлять, скорее его, чем новобрачных, хотя подарки, конечно, дарили им. Но почтение выказывали все-таки ему. Среди собравшихся были все те люди, что давали ему золото в долг, и ни один из них не справился об отдаче долга. Конечно, кавалер уже уплатил текущие проценты, которые оказались весьма существенны. Но приличная сумма, почти тысяча золотых, так и лежала в его сундуке – это был его неприкосновенный запас. И про нее никто у него не спросил. Он сидел и в который раз слушал с благообразной улыбкой тост толстяка купца о счастье, что тот испытывает, беря к себе в семью столь приятную юную особу из столь славной фамилии.
Так и пребывая в хмельном благодушии, слушая похвалы в свой адрес, кавалер абсолютно случайно увидал, что в зал вошел старый солдат в забрызганных грязью сапогах. Волков знал его в лицо – это был человек из роты Бертье. Стража на дверях даже не посмела его спросить о чем-либо. Солдат вошел в жарко натопленный зал, стянул с головы каль, вытер им лицо и принялся оглядываться по сторонам. У кавалера и хмель стал выветриваться понемногу. Волков отставил кубок, что держал в руке, и купца больше не слышал, кавалер уже знал, кого ищут глаза солдата. Да кого он еще тут мог искать, ну не своего же ротмистра. Не для того он проскакал столько, чтобы принести весть пустяковую. «Нет-нет-нет, горцы не могли так скоро собрать следующее войско. Не могли. Хотя… С них станется. Неужели вести из форта, от сержанта Жанзуана?» Конечно, и быть по-другому не могло.