Плохая война

– А мушкетов ты сколько привез?
– Семнадцать. И скажу тебе, что кузнец дело знает, он переделал замок и спуск, теперь фитиль держится крепко. И порох с полки не просыпается, даже когда мушкет наклоняешь.
– Отлично.
– Этот Яков Рудермайер толковый кузнец, я сейчас покажу тебе новый мушкет.
Но у Волкова болела нога, он хотел быстрее слезть с коня и сесть у камина.
– Потом, потом, приходи сегодня вечером на ужин, приноси мушкет.
А Роха, вместо того чтобы сразу согласиться, вдруг замялся.
– Слушай, Фолькоф, а можно я приду с женой?
Кавалер смотрел на Роху и не узнавал этого старого солдата, кажется, первый раз тот называл свою женщину женой. Зараза, язва, чертова гарпия – да, но вот женой…
– Ну, приходи с женой, – согласился кавалер.
– Я бы не навязывался, да больно она хочет посмотреть, как живут настоящие господа.
– Приходи.
– А твоя-то, дочь графская, не будет против, моя-то из простых? – все еще сомневался Скарафаджо.
– Чертов болван, сказал же, приходи с женой! – злился Волков, которому хотелось скорее вытянуть ногу у камина. – Сколько раз тебе еще повторять?
Кавалер развернул коня и поехал к дому.
– Приду! – кричал ему вслед Роха. – Принесу новый мушкет показать!
* * *
Жена Рохи пришла разодетой настолько, насколько Роха мог себе это позволить. Она много кланялась перед Элеонорой Августой, поначалу та была холодна, но когда мать Амелия выяснила, что жена Рохи беременна в четвертый уже раз, так разговор у женщин сразу наладился, и даже Бригитт стала прислушиваться к рассказам про утреннюю тошноту, про рвоту на запах жареного лука, про вечное желание сходить по малой нужде и про все другое. И так все было у них хорошо, что после ужина жена Рохи удостоилась нового приглашения. Без мужа. И она обещала быть.
* * *
Утром после завтрака на выезде из Эшбахта собрались люди. Кроме кавалера были там Роха, Хилли, Вилли плюс солдаты из стариков, те, что с кавалером были еще Фёренбурге. Пришли также Брюнхвальд и Бертье.
Из арсенала хозяина принесли одну хорошую кирасу, которую бросили горцы на берегу, надели ее на мешок с песком и поставили на пригорок. Стали стрелять новым порохом. Он и вправду оказался хорош: мало свистел, зато много «бахал». Звук был резким, быстрым, дым – тяжелым, черным, сразу давал много копоти. После каждого выстрела образовывалось небольшое облако.
Кираса была отличная, с «ребром», из хорошего железа, которого не пожалели. Может, поэтому на пятидесяти шагах аркебуза ее и не брала, но на тридцати уже пробивала. Но это аркебуза. Мушкет же оставлял в железе солидную дыру даже со ста шагов.
– Ну, что я тебе говорил, – заявлял Роха с таким видом, как будто это он сам его сделал.
Да, порох действительно неплох. Его вообще можно было считать отличным, если бы не цена.
– Пушкарям этот порох не давать, – распорядился Волков. – Купишь им в Малене простого, этот оставить только для стрелков.
– И то верно, – соглашался Игнасио Роха, – а то они в свою картауну по половинке ведра за раз закидывают. Хорошего пороха на них не напасешься.
* * *
… После обеда в тот же день приехали Сыч с Ежом. Как их в соседнем уделе за купцов принимали – непонятно. Небритые, оба воняют, одежда грязная, у обоих ножи на поясе. И шуба Сычу нисколько не помогала, на тихой дороге таких встретишь – так перекрестишься: истинные разбойники.
– Так вы что, экселенц, этому купчишке-выкресту денег дали?
– Дал, – согласился Волков.
– Ну, считайте, что в реку бросили, – махнул рукой Сыч.
– Что совсем от него толку не будет?
– Думаю, что толку от него будет мало, – ответил Фриц Ламме, а сам без спроса сел за стол, не снимая грязной шубы.
Товарищ его был не так фамильярен, скромно встал за стулом Сыча. А Волков не то чтобы растерялся, но вздыхал безрадостно: он на купчишку уже надеяться стал.
– Что, совсем не сгодится нам? Глуп?
– Да не глуп он, – набрался смелости заговорить Еж. – Просто для нашего дела не подходит. Трусоват.
 
– Верно, – поддержал товарища Фриц Ламме. – Не о том думает все время. Ему говоришь, что да как, а у него глаза стеклянные, в них дыбы да палачи, палачи да дыбы. С такими мыслями в нашем ремесле удачи не жди.
– И что, забрать деньги обратно? – спросил Волков невесело.
– Вот и мы было так подумали, а потом поговорили с ним и выяснили, что у него есть знакомец один на том берегу, – встрял Ёж, не давая сказать Сычу.
Фриц Ламме посмотрел на него осуждающе: куда, мол, вперед меня?
Лопоухий Еж продолжать не решился, закатил глаза, а за него продолжил Фриц Ламме:
– Знакомцев-то у него много, я переписал их всех, купчишки в основном, но один нужный человечек имеется.
– Что за человек? – спросил кавалер.
– Писарь казначейства славного города Шаффхаузена Веллер, – сообщил Сыч едва ли не с победным видом.
«Да, это интересный человек, тут сомнений быть не может».
И словно подтверждая его мысли, Сыч продолжил:
– Кто первым узнает, если город вздумает снова войско собирать?
То-то и оно… Писарь казначейства, никто другой. «Верно, верно, верно, но согласится ли он „дружить“?»
И снова Сыч прочитал его мысли:
– Наш купчишка, этот Гевельдас, говорит, что писарь молод, едва женился и небогат, значит, нуждается в деньгах жене на подарки, как и все молодые люди.
– А сумеет ли наш купец с ним договориться? – спросил Волков, хотя по ухмылкам этих неприятных людей уже видел, что у них на сей счет уже есть мыслишки.
– В том-то и дело, что черта с два, – радостно сообщил Сыч.
– А чего же ты тогда радуешься? – нахмурился Волков.
– Да я тут одно дело придумал, если выгорит, то будет он наш, – снова встрял Еж.
– Цыц, ты, полено лопоухое! – одернул его Фриц Ламме. Он посмотрел на Ежа снизу вверх весьма неодобрительно. – Куда вперед лезешь, вот не буду тебя больше в приличный дом приглашать. Лезет он… – Сыч передразнил Ежа: – «Я придумал…» Молчи уже, дурень! – И тут же продолжил рассказывать: – Купчишка наш нипочем с писарем не договорится. Но он может его вызвать в Лейдениц по какой-нибудь надобности, по торговле или… да хоть в гости. Это мы потом обдумаем еще, а как тот пожалует, тут уж его прямо на пристани и встретим. Наш будет, не отвертится.
– Точно, – подтвердил Еж, – уж нам бы только до него добраться.
Мысль эта очень кавалеру понравилась. Да, толково было придумано.
– Я купцу десять золотых дал, – сказал он, думая о деле. – Семь заберите, раз он для дела не подходит, так и трех ему будет довольно, пять для писаря берегите, а два… Коли дело выгорит, вам в награду пойдут.
– А вот за это спасибо, господин, – сразу обрадовался Еж.
– Да ты свое хлебало хоть прикроешь сегодня, а? – опять осадил его Фриц Ламме.
– А чего? Я ж поблагодарить…
– Закройся, говорю, за что благодаришь-то? Еще не сделали ничего, деньги еще не наши, а ты уже благодаришь…
– Идите! – махнул рукой Волков. – Мне нужен этот писарь, нужно, чтобы служил он мне. Уговорите его, а не сможете… Сами опять на тот берег поедете.
Фриц Ламме и лопоухий и лысый Еж сразу стали серьезными и уставились на кавалера настороженно, пытаясь разгадать, шутит он или всерьез говорит.
  
Глава 34
 
Кажется, честный и славный город Мален никогда не видал такого праздника. Десять тысяч талеров! Десять тысяч! По большим улицам, что вели к кафедралу, специальные повара, нанятые в Вильбурге и Ланне, забивали телков, тут же насаживали туши на вертела и принимались делать жаркое. Жарить было велено с перечной, острой и поэтому дорогой поливкой. Тут же пивовары выбивали в бочках днища и разливали пиво всем желающим. Пирожники и булочники раздавали белые булки, детям давали пряники. Стража как бы должна была следить за порядком, но стражники тоже являлись людьми и пиво брали себе первыми, а уж дальше… Дальше – как пойдет.