Братья

В Толстом Носе пароход появился к вечеру. Кто был на станке, пришли к ряжевому причалу. По делу или просто поглазеть. Смотритель хлебозапасного магазина Илья Андреевич Прутовых поднялся на пароход и пожал руки капитану Бахметьеву, Сотникову и Сидельникову:
– Что-то вы на денек опоздали. Мы вчера ждали. Сегодня основная часть людей на рыбалке, а в станке остались подсобники, дети да старики. Бочки с рыбой будут сдавать Матвей Васильевич Теткин и Алексей Анисимович Росляков. И у меня шесть бочек осетра. Солили твоей солью, Петр Михайлович, по методу Бойлинга. Рассол получился отменный.
Он поднял большой палец.
– Вели, Алексей Митрофанович, Гавриле – пусть мостит настил. Сейчас будем бочки вкатывать. А еще, Петр Михайлович, есть песцовая рухлядь в лабазе. Кое-кто из охотников почистил заначки и сдал по весне в обмен на муку. Пока люди готовятся к погрузке, пойдемте, магазин поглядите. Ты ведь, Петр Михайлович, главный пристав затундринских магазинов!
Подошли к добротному, построенному из судового леса, лабазу с зарешеченными окнами, двумя дверями. Крыша двускатная, не задерживает ни снег, ни воду. Илья Андреевич открыл решетчатую на железных крючьях дверь:
– Проходите, смотрите мое торговое место.
В помещении одно отделение, из которого выведен соляной лаз для подачи соли. У стены весы с коромыслом без стрел. Тут же на прилавке набор гирь от двухпудовых до однофунтовых. В углу, у окна, на полке лежат шнуровые книги по хлебной, по соляной, по пороховой операциям, по расходу и приходу свинца.
Петр Михайлович полистал:
– Молодец, Илья Андреевич! Книги ведешь по закону. Каждый пуд хлеба или каждый фунт пороха, выданный людям, записываешь точно и аккуратно.
– А что делать! Без учета – нет торга! При передаче дел другому смотрителю легче и быстрее смогу подбить бабки по приходу и расходу товаров, выверку сделать по должникам и по недостачам, – ответил Прутовых. – А то тяжба начнется. Пока до Туруханска сходит, потом вернется. Пока ее рассмотрят такие приставы, как ты, то три-четыре года пройдет. А моих детей пора в школу отдавать. Поэтому только пришлют замену – за месяц все передам.
В сухом лабазе, куда зашли после магазина, аккуратно сложены мешки с мукой, завезенные первым рейсом. Рядом штабель с мукой в чуть потемневших кулях.
– Это остатки прошлогоднего завоза. Неприкосновенный запас. Он почти сохранился, так как завезенного в том году хлеба хватило до нынешней воды, – пояснил Илья Андреевич. – Заберут по первому льду Афанасий Кокшаров и Сурьманча, Савелий Соколо да крестьяне из зимовий: Турков, Бычов, Ивельских, Тюрепин, Орлов и Панов. А свежую муку развезем в январе будущего года после Рождества Христова, – рассказывал Прутовых. Он закрыл лабаз, ключ спрятал за голенище бродней.
– А теперь к храму Божьему! Жаль, умирает он без священника и прихода. Помнишь, Петр Михайлович, эта церковь построена в 1842 году на месте сгоревшей десятью годами раньше. Как видишь, без колокольни. Церковной утвари почти нет. Священник нужен не разъездной, постоянный. На станке шесть дворов, не считая изб и землянок. Народу, почитай, живет пятьдесят две души, а церковь пустует. Ежели всех посчитать до самой Гольчихи, кто нуждается в Божьем благословлении, то нужен не только святой отец, но и псаломщик. Епархия деньги складывает, а штат на наш храм не дает. Нехристей по тундре разводим. Это ж грех! Передайте отцу Даниилу, я крайне возмущен таким отношением к верующим.
– Ладно, Илья Андреевич, не горячись. Найти деньги для священника дело не простое. Ему избу надо рубить. Тоже деньги. Утварь церковную купить еще деньги. А Енисейская епархия, вновь созданная, своих пока не имеет. Синод же особо не жалует крепкого архиерея Никодима. Так что пока церковь будет пустовать. А отца Даниила я отправлю лодкой по правобережью до самого Толстого Носа, хотя сейчас в разгаре рыбалка, а не Святки. Все на тонях. Кому молебен служить? Давай мы лучше отправим его в ноябре на оленях. Ему месяца хватит, чтобы пройти от Ананьево до вашего станка. Я встречусь с отцом Даниилом и договоримся, когда удобней добраться до своей паствы. Илья Андреевич, попытаюсь помочь, но сие от меня не зависит. Есть духовная власть, я – светская! Понял? У меня голова болит, как обеспечить тундровиков необходимым, а уж Божьим словом – как получится. Ты знаешь, мы с Киприяном в 1855 году построили и сдали под Божью службу деревянную церковь, вместо рушившейся кирпичной. Часть кирпича пустили на печи дудинцев, сезонников, а вторую – оставили для медеплавильной печи.
 
– Дай Бог! Послужил кирпич Богу и людям, а теперь послужит только людям. Может, и медь у нас появится, – предположил Илья Андреевич.
После загрузки баржи пароход прощально загудел и ушел на Дудинское, по-прежнему прижимаясь к правому берегу.
В устье Дудинки шкипер Гаврила передал Герасимову почту из станков, а тот загрузил на баржу свою, разделив письма на две части: до Туруханска и до Енисейска.
Гаврила только прилег, как услышал гулкие шаги. Он выглянул из рубки и увидел ссыльных поляков. Их встречал не раз, когда приходил с баржой. Они всегда вдвоем встречали пароходы и с грустью провожали на Енисейск. На лицах не было ни высокомерия, ни унижения, ни злости, ни ненависти. Некий налет обреченности довлел в глазах да не исчезало удивление наполненности жизни, бурлящей в селе. Они с любопытством смотрели на приезжавших и уезжающих, наблюдали за манерами снующих на берегу, пытаясь понять, в чем же их схожесть и различие с поляками? Чем эти россияне смогли сломить свободолюбивого гордого шляхтича? Только пулей и виселицей или еще чем-то потаенным? Ходили, присматривались и не понимали русскую душу.
– Здорово, Панове! Проходите, я к вашим услугам, – галантно кивнул лохматою головой Гаврила. – Прошу в кубрик.
Они спустились в трюм. Гаврила зажег свечу и провел поляков в жилой отсек.
– Присаживайтесь на полати и рассказывайте, с чем пожаловали?
– Не сочтите за труд переправить в Енисейск нашу почту, – попросил Збигнев. – Мы заплатим за пересылку серебром и даруем бутылку выдержанного вина «Люнель».
Шкипер окинул поляков огорченным затуманенным взглядом. Молодые люди терпеливо ждали ответа.
– Господа! Если вы считаете, что российский матрос отправит вашу почту за бутылку вина, то глубоко заблуждаетесь. Я привык помогать людям в трудную минуту без мзды, по велению души и совести! Я, Панове, не могу так низко пасть. А чаевые я могу вам сам дать.
Поляки сидели, ерзая на полатях. Их гордость не позволяла выслушивать упреки российского моряка. В подобных случаях они поворачивались спиной и уходили. А тут смиренно выслушали Гаврилу до конца, подивившись богатству натуры русского простачка.
– А чтобы мои слова не показались пустельгой, предлагаю три варианта примирения. Первый: вино я выбрасываю за борт и почту не беру Второй: вино не принимаю, но почту беру И третий: бутылку выпиваем втроем, и я забираю почту.
Бывшие офицеры удивились равнодушию шкипера к вину и рьяному отстаиванию своей чести. В Дудинском злые языки судачили, что шкипер Гаврила беспробудный пьяница, а за бутылку вина доберется вплавь до Кабацкого. Степан Буторин, Иван Маругин да Димка Сотников в разговорах пытались обелить Гаврилу, а людям, плетущим наветы, обещали языки вырвать. Плотники говорили, будто Гаврила много чужих земель повидал, любит на миру вина хлебнуть в меру и поведать о своих походах. Но лучшего шкипера по Енисею не сыскать! Да и человек он грамотный и добрый. Это с виду угрюм и нелюдим. Поляки, слыша недоброе о Гавриле, с опаской шли на баржу. Они сомневались, возьмет ли он почту политссыльных. Капитана не хотели обременять, да и боялись подвести человека, находящегося на службе. Вдруг кто-то донесет туруханскому приставу о почте капитана, и Николай Григорьевич попадет под подозрение. А шкипер, парень-рубаха, за бутылку доставит по назначению. И вдруг – осечка! Осечка неожиданная, не до конца еще понятая самими поляками. Отказ, но не полный. Самый выгодный – третий вариант!