Братья

Из рупора вылетело:
– Стоп машина! Отдать якоря!
Заскрипели по желобкам якорные цепи, плюхнулись в воду массивные якоря. Часть команды, свободная от вахты, вышла на палубу и с интересом наблюдала из протоки разгулявшийся Енисей. Петр Михайлович с Сидельниковым на палубе огорченно вздыхали о предстоящей потере времени.
– Ох, и надоели за три недели протоки! Глаза б мои не смотрели, – выругался Сотников. – Думал завтра быть в Толстом Носе.
– Протоки надо любить, Петр Михайлович! Мы за три недели такой вам доход сделали, что годового стоит! А время ушло в дело! Видишь, как бочечки с рыбкой на баржах красуются! На них и ушли три недели. А сиверко спохватился ненадолго! Думаю, к ночи утихнет, и пойдем. Взгляни на небо! Везде ясно, кроме северной части. Значит, погода не к шторму!
– Дай-то Бог! – ответил Сотников. – Может, и угомонится Енисей-батюшка.
Снова трубно заговорил капитан:
– Эй, на баржах! Отдать кормовые!
Гаврила с Яковом бросили якоря на дно неглубокой бухты. Жиже стал дым пароходной трубы. Кочегары экономили дрова, поддерживая огонь в топке и температуру в котле.
Матросы достали удочки и от безделья ловили сорогу. Комар с мошкой стаями гуляли над судном, докучали матросам, десятками падали в воду, прихлопнутые ладонями, и сразу попадали снующим у бортов сорогам. В бухте, закрытой с севера невысокими буграми, штиль. И ни Сотникову, ни Сидельникову, ни капитану Бахметьеву не верилось, что там, в пяти – семи верстах отсюда, гуляет шторм и их грузобуксирный пароход не в силах пересечь раздраженную ветром ширь воды.
– Часа б на три раньше вышли, то проскочили! – сетовал капитан. – Думаю, сиверко ненадолго. Машину держим на подкормке. Ветер развернется – и двинемся.
– Ладно, что Бог ни делает – к лучшему! – сказал Сотников. – Наверстаем время на стоянке в Толстом Носе и в Дудинском. Когда же построят непотопляемые пароходы, которые не боялись бы штормов?
– К сожалению, не будет такого. Никогда, Петр Михайлович! Как бы ни прогрессировала наука. Все имеет свой конец. Нет ничего бессмертного, кроме Бога. В том числе и пароходы. Уже сейчас ставят на океанских судах резервные двигатели. Но и они не спасают от гибели в шторма. Природные стихии сильней человека, потому что идут от Создателя. Вот и у нас стоит шестидесятисильный двигатель. Какая-либо поломка котла или движка может запросто привести к аварии. А был бы еще резервный. Перевел рычаг – и пошли, пока основной на ремонте.
– А мы Енисей не можем в шторм перейти. Боимся! Парусники ходили без страха, – улыбнулся Сидельников.
– Не страх нас держит, а ответственность и трезвая оценка сложившейся ситуации. На баржах дорогой груз, и за доставку отвечаю я. Сам принимаю решение. И я обязан сохранить судно, баржи, груз и людей, – несколько обиделся Бахметьев. – Меня, Алексей Митрофанович, страхом не возьмешь! Трусы не становятся матросами.
Потом, уже миролюбиво, добавил:
– Пойдемте в каюту чайку попьем, время за картами скоротаем. Вахтенный! Чайку в каюту и свечи!
Ветер с Енисея загонял в протоку волну, катил ее по стрежню мимо притихшей бухты. Мягкая зыбь лишь покачивала засыпающее судно и две плоскодонные баржи.
К утру Енисей поутих. Сиверко переходил в шелоник. Во время смены ветров наступило долгожданное затишье. Загудела топка, выбрасывая из трубы серовато-коричневый дым. Дали протяжный свисток, подняв команду для отхода. Проснулись и на баржах. Вышли, потягиваясь, шкиперы, осмотрели по бортам баржи, зачерпнули по ведру прохладной воды, умылись и у рубок ждали команды капитана. Но пароходная суета оттягивала отход. Гаврила разжег печь, снял конфорку и поставил чугунок с водой на огонь. Снял с веревки выстиранную робу, аккуратно сложил. Потом разделал свежего костеря, бултыхавшегося в бочонке вместе с тремя осетрами, которых дал ему на дорогу старшина Семен.
– А малосол передашь моей жене в Верхне-Имбатске, – протянул он деревянное ведро осетрины. – Ведро на обратном пути вернешь. Передай ей, все артельщики живы и здоровы. Она бойкая, всему станку расскажет.
 
Гаврила бросил в чугун три куска и голову костеря, а остаток рыбы подготовил к вялению: мякоть распластал до кожи, слегка посолил, сунул в каждую дольку по зубку чеснока. И повесил вялить на рубку. Солнце сушило рыбу, выдавливая своими лучами желтый осетровый жир. Он каплями капал на палубу, оставляя пятна. Шкипер подставил небольшую миску для сбора стекающего жира.
– Эй, на барже! – раздался голос капитана. – Поднять кормовые!
Гаврила медленно крутил лебедку. Якорная цепь натужно скрипела, подтягиваясь к борту, наматывалась, проскальзывая цепными звеньями, скрежетала, будто каторжные кандалы. Баржи, принявшие на борта якоря, натянули швартовы, и их течением вынесло к середине протоки. Гаврила ударил в палубный колокол, дав знать, что баржи готовы к буксировке.
– На судне! Поднять якоря! – пронеслась над протокой.
Якоря, тайменем наполовину высунувшись из воды, заходили ходуном, разбрызгивая воду. Потом чуть пошли вверх и зависли, блестя на солнце водой, и вскоре прижались к бортам. Судно потянуло к баржам.
– Машина! Малый вперед! Лево руля!
Захлопали, будто крыльями утки-хлопунцы, плицы. Колесо медленно набирало обороты. Справа по борту вахтенный делал замеры и успокоительно кивал капитану. Колесо взбаламутило ил, и клубы грязной воды закрутились у правого борта.
– Не дай бог на мель сесть! – встревожился капитан. – Вахтенный! Смотри в оба!
Пароход, обогнув мель, на полной воде ощутил себя легче. По течению пошел быстрее, выровняв баржи на буксире.
– Средний ход! – скомандовал капитан.
Залопотало чаще колесо, заторопился дым из трубы. Двигатель перелопачивал енисейскую воду. Капитан навел подзорную трубу на правый берег:
– Вон, тунгусы аргишат к заливу! – сказал он Петру Михайловичу – Видимость отличная, можно людей пересчитать. Смотрите!
– Это долгане с Норильских озер. Аргишат на охоту. Пожалуй, они рановато в этих местах. Почему торопятся? – рассуждал вслух купец, глядя в окуляр. – Неужели лед поздно сошел с Норильских озер? А может, порыбачить хотят в заливе?
Он помнил, что князец Матвей подрядился доставить Лопатину провизию в Крестовское к Ильину дню.
«Ильин день двадцатого июля. Сегодня семнадцатое. Если это аргиш, то все равно к оговоренному сроку не успевает, – прикинул Сотников. – Стало быть, Лопатин уже волнуется о провизии. Надо будет по приходе в Дудинское выяснить, когда ушел к заливу князец».
Левый берег наволочный, дальше и дальше уходил на юго-запад. Теперь пароход шел вдоль правого против течения. Натужно пыхтел паровик. Далеко на горизонте Толстоносовский мыс, казалось, слился с Мининскими островами и висел над водой, будто мираж.
– А все-таки красивые здесь места, Петр Михайлович! – восхитился капитан Бахметьев. – Хожу по Енисею не один десяток лет, начинал с парусников. А северную, особую красоту, ни с чем ни сравнишь. Есть тут что-то строгое и совершенное. Ничего добавлять не надо. Ни ландшафта, ни тайги, ни облаков. Все к месту, умеренно, но самодостаточно. Никаких излишеств. Как на картинах гениальных художников.
– Что бы вы ни говорили, Николай Григорьевич, а я как-то не замечал ее. Приелась, что ли? Не различает мой глаз ничьей красоты, кроме женской. Считаю, женщина – венец природы. От нее исходят лучики красоты на природу, а потом на мужиков.
– Нет! Я замечаю необычное. Глаз замечает, ум воспринимает. А вообще, красота индивидуальна, личностна. Не все, что для меня красиво, может восхищать вас. А отсюда: красота требует не обсуждения, а восприятия и поглощения.
Петр Михайлович вспомнил Екатерину. Не Авдотью Васильевну а Екатерину Даниловну Прикрыл веки и увидел ее как бы перед собой. Но ни обнять, ни дотянуться! А душа страдает и в отлучке, и дома. Авдотья Васильевна тоже пригожа собой, тоже домовита, любящая его и дочь Елизавету. Обвенчан он с Авдотьей Васильевной! Богом скреплен брак, а к сердцу Петра Михайловича даже Бог не доступен! Открыто оно только для Екатерины! Она давно там обитает и аргишит с Петром Михайловичем не только по таймырской тундре, но и по Енисейской, Томской губерниям. Аргишит на оленях, на собаках, на лодках, на пароходах, на извозчиках, пешком. Днюет и ночует с Петром Михайловичем в чумах и балках, в избах и трактирах. Не дает ему покоя! Да и он сам его не желает! Лучше любовь в сердце, пусть и греховная, думает он, чем святая пустота.