Там мое королевство

– Привет, – говорю я, наступив в один из них, – ты меня правда не помнишь?
Ты удивленно смотришь на меня:
– Нет, не помню.
Твой голос неожиданно резкий и какой-то не девчачий.
Мне кажется, что ты хочешь, чтобы я от тебя отстала, чтобы побыстрее уйти из школы. Ты хмуро смотришь в окно, а не на меня.
Я уже почти смиряюсь с поражением, но тут мне в голову приходит маленькая хитрость. Девочку из шкафа никак не могут звать просто Лерой, это уж точно.
– Учительница сказала, что твое имя Лера, – начинаю я, – а как тебя зовут по-настоящему?
К моей радости, ты перестаешь хмуро пялиться в окно, поворачиваешься ко мне, смотришь оценивающе пару секунд и шепотом произносишь: «Джеральдина».
Я торжествую: да, именно такое имя и должно быть у девочки из шкафа.
– А тебя как зовут? – спрашиваешь ты.
– Кимберли, – не задумываясь отвечаю я.
Ты улыбаешься так, как будто это имя тебе знакомо, и я радуюсь тому, что мы все же смогли узнать друг друга.
По дороге из школы домой я рассказываю тебе о том, что наша первая встреча – на самом деле не первая, про то, что на тебя наверняка наложили заклятие забывчивости, про канцлера и королевство, которое где-то совсем рядом.
* * *
С того дня домой мы ходим вместе, ты живешь в пятом подъезде, а я – в первом, в большом кирпичном замке на горе. Когда-то он весь принадлежал нам, но потом наши семьи рассорились и поделили замок на две части, а затем еще на три. Их они продали разным людям, так как в девяностые было мало денег и нужно было как-то зарабатывать. Видимо, денег совсем не было, раз третий подъезд достался людоедке, лепившей пирожки из детей и котят. Так, по крайней мере, говорил нам твой старший брат и его друзья. Каждый раз, увидев нас, они повторяли: «В третий пойдешь – к людоедке попадешь, в третий пойдешь – смерть свою найдешь». Умирать нам еще не хочется, поэтому мы на всякий случай обходим логово людоедки стороной.
Почему наши родители поссорились, мы не знали, но это было как-то связано с тем, что твоя мать верит в бога и ходит в церковь, а мой отец считает себя коммунистом и ходит на митинги к памятнику Ленина.
Церковь, которую выбрала твоя мама, почему-то находится не в храме с крестом и куполами, а в обычной квартире. Отец говорит, что твоя мать сектантка. Твоя мать говорит, что мой отец – Сатана.
Нам с тобой глубоко наплевать и на Иисуса, и на Ленина. Тем не менее, родители считают, что мы плохо влияем друг на друга, и стараются свести наши встречи к минимуму.
Я замечаю, как отец смотрит на меня, когда я возвращаюсь от тебя, и принюхивается. Его огромные ноздри раздуваются, и он как будто чувствует запах веры в высшие силы, который я источаю.
– Опять была у этой сектантки? – строго спрашивает он.
– Да, – мямлю я. Врать бесполезно – когда он так спрашивает, то уже заранее знает ответ. Любая ложь только продлит эту пытку, а мне хочется покончить с ней побыстрее.
– Нечего тебе туда ходить, пусть она к нам приходит.
Эта фраза не та, с которой отец обычно начинает свой допрос с пристрастием, поэтому я радуюсь. Кажется, он не в настроении меня сегодня наказывать.
– А почему ты решила, что можешь ослушаться отца? – неожиданно злобным шепотом добавляет он и подходит ко мне совсем близко.
Я быстро прокручиваю в голове все возможные причины, которые могли бы меня оправдать: ты подвернула ногу, и я должна была тебе помочь; мы нашли котенка и понесли его к тебе; у тебя появилась новая интересная игра; мы должны были вместе делать домашнюю работу. Даже если я скажу правду, это не поможет, потому что отец уже начал свою игру. А играем мы всегда только по его правилам.
Впрочем, кое-что я могу. По крайней мере, попробовать стоит.
– А разве верить в бога – это плохо? – пытаюсь отвлечь его внимание я.
Отец прищуривается. Если и есть в мире слово из трех букв, которое он не переносит, то это слово «бог».
– Бога нет, – отвечает отец, – а церковь, куда ходит мать твоей подруги – американская секта. Знаешь, зачем эта секта нужна? – отец повышает голос почти до раската грома.
 
– Не знаю, – пожимаю плечами я.
– Затем, чтобы запудрить мозги нашим детям, разрушить наши ценности и развалить Россию. А наше капиталистическое правительство им в этом помогает!
– А какие у нас ценности? – помолчав, спрашиваю я.
На этот вопрос отец почему-то не отвечает и идет смотреть новости.
Из этого разговора я усваиваю, что бога придумали американцы, чтобы развалить Россию, а также то, что у нас есть ценности, но вслух о них говорить нельзя.
В следующий раз, как и требовал отец, ты приходишь ко мне, но после встреч у меня ты возвращаешься домой, покрытая неприличным налетом коммунизма. Твоя мама начинает страшно чихать, так как на коммунизм у нее аллергия.
* * *
Все время, что мы проводим вместе, мы ищем в окружающем знаки нашего с тобой королевства. В том, что оно наше, у нас нет ни малейшего сомнения: мы – принцессы, по ошибке попавшие в другой мир и мечтающие вернуться. Лишившись обеих своих принцесс, королевство закрыло все проходы между мирами, ведь без нас оно стало уязвимо. А мы не можем вернуться туда так просто, потому что на нас уже лежит печать этого, не лучшего из миров.
Но королевство посылает нам знаки, которые можем расшифровать только мы, и их предостаточно: облетевшие листья, на которых проступают черты древних лиц; гигантские следы птичьих лап на снегу; фонари, которые зажигаются прямо над нашими головами и ведут нас куда-то.
Королевство постепенно открывается нам, показывает, что может скрываться даже в самых обычных неприметных вещах. Вот поэтому мы и знаем, что живем в замке, что деревья в лесу за домом – живые и что если захотим отправить письмо канцлеру, то нужно написать его на листе, сложить в кораблик и пустить в лесной ручей, а уж вода вынесет его куда надо.
Королевство разговаривает с нами, и хотя мы понимаем его тайный язык, но также помним, что так просто нам туда не вернуться – нас ждут испытания.
Когда после школы мы идем собирать опавшие листья и мох для школьных поделок, ты предлагаешь начать наши попытки со шкафа:
– Ты же говорила, что впервые встретила меня там, что в шкафу есть проход. Почему же мы все еще не попробовали?
– Я боюсь, что может не получиться, – честно признаюсь я.
– Почему? – ты кидаешь только что собранные листья себе под ноги от негодования.
– Там случилось кое-что. Кое-что плохое. Я боюсь, это как-то повлияло.
– Что случилось? – Ты берешь меня за руки. – Расскажи мне, пожалуйста!
Я не хочу тебе говорить о том, что произошло в шкафу, поэтому соглашаюсь попробовать.
– Обещай, что если не получится, ты расскажешь мне, что случилось? – требуешь ты. В этот момент ты смотришь на меня так, как будто одним своим словом способна стереть все плохое, что бы и когда бы это ни происходило.
– Обещаю, – говорю я и сильнее сжимаю твои руки. Твои руки всегда теплые. В отличие от моих.
Я чувствую, что должна сказать что-то ободряющее, чтобы твоя вера не пошатнулась и не слегла прямо здесь гнить вместе с листьями:
– Главное, что мы смогли найти друг друга. Если бы этого не произошло, то королевство погибло бы. Но теперь, когда мы вместе, оно будет проникать в наш мир, пока не заполнит его – и мы не сможем уйти туда насовсем.
Мы выбрали самый безопасный день и время, когда никто из моих родителей точно не сможет нам помешать, ты пришла ко мне и принесла свое самое нарядное платье, а я достала свое – нельзя же возвращаться в королевство, которым ты правишь, в чем попало.
Мы наряжаемся (ты сделала мне венок из листьев, а я воткнула тебе в волосы засушенный цветок) и лезем в шкаф.
– Только после вас, – весело говорю я, открывая дверцу, и ты проходишь первая.
– Премного благодарна вам за это приглашение, – смеясь, отвечаешь ты.