Дерзкий доктор (ЛП)

— Итак… — шепчет она, стягивая красный топ через голову и бросая его на ближайший шезлонг. Почему тот факт, что на ней черно-белый бюстгальтер в горошек, так возбуждает меня? В то же время это наполняет меня возбуждением. Так много это я с трудом перевариваю. — Это клуб… — Потянувшись назад, чтобы расстегнуть лифчик, она осматривает крышу. — Или у тебя здесь квартира?
— Пентхаус принадлежит хорошему другу. Это его бассейн. Исключительно. Он много путешествует и редко пользуется этим. — Я наклоняю голову. — А я частенько.
Губы Шарлотты дергаются, подбородок приподнимается.
— Дай угадаю, ты спас ему жизнь, и неограниченный доступ к бассейну — это его способ отплатить тебе.
— Это была жизнь его сына, — признаю я, сжимая челюсти, когда она сбрасывает лифчик.
Блядь. Эти дерзкие маленькие сиськи.
Они преследуют меня во снах своими сексуальными малиновыми сосками. Тот факт, что на мне обтягивающие плавки, не оставляет сомнений в том, насколько мне нравится смотреть на них. На нее. Господи, просто находиться рядом с ней делает меня твердым.
Затем она снимает туфли на каблуках, отставляет их в сторону и принимается расстегивать молнию на джинсах.
— И ты приходишь сюда только поплавать?
В моем горле возникает тупой комок, за которым следует волна дискомфорта. Я внимательно изучаю ее, между моими бровями образуется морщинка.
— Почему ты спрашиваешь?
Она пожимает одним плечом.
— Я не знаю… когда я вошла, до того, как ты меня увидел, я заметила некоторое… напряжение. Ты казался замкнутым.
Почему я вдруг запыхался?
У меня пересохло в горле и слегка подергивается за правым глазом. Надеясь скрыть реакцию на ее вопрос, я отхожу в сторону и беру свою воду, делаю большой глоток и ставлю ее обратно.
«Замкнутый» — идеальное описание того, что я испытывал до того, как она пришла на крышу. Должен ли я сказать ей причину? Я не доверяю людям. Нет. Особенно не о моей слабости. Эта девушка, я только хочу, чтобы она думала обо мне как о сильном, непобедимом.
Но я попросил ее полностью довериться мне — и в какой-то степени она доверилась. Она дала мне достаточно, чтобы я мог распоряжаться ее телом. Разве я не обязан ей и своим доверием, после того как она была достаточно храброй, чтобы довериться мне?
— Трансплантация легких, — наконец отвечаю я, с трудом прочищая горло. — Они, как правило, заставляют меня сомневаться в себе. Немного. У меня была только одна неудачная операция, и это была операция на легких.
— Ой. — Она немного отстраняется. — Ну, это кажется…
— Что?
— Абсолютно человеческим. И здоровым. — Она мгновение колеблется, затем стягивает джинсы, выходя из них, оставшись в трусиках в горошек в тон лифчику. Затем сокращает расстояние между нами, кладя руку мне на грудь. — Если бы ты делал мне операцию…
— Господи, не говори таких вещей, — хриплю я, на мгновение испытывая головокружение от ужасной мысли о ней на моем операционном столе.
— Если бы это был ты, — упорствует она. — Я бы хотела, чтобы ты пересмотрел свои предположения.
Я приподнимаю бровь, пытаясь умерить вспышку надежды, разгорающуюся внутри меня.
— Да?
— Конечно. Медицина — это постоянно развивающийся организм. Однажды метод, который, как тебе кажется, ты усовершенствовал, изменится. Успешный хирург всегда осознает новые возможности. Даже вероятность того, что он ошибается. Это самое важное. — Она приподнимается на цыпочки и целует меня в подбородок. — Теперь я еще больше уверена, что ты великолепен.
Она пытается отодвинуться от меня, но я обхватываю ее за талию и притягиваю к себе. Заключаю в объятия. По чистой необходимости, потому что меня переполняет благодарность, и это чувство мне незнакомо. Обычно люди выражают мне свою благодарность, но я никогда не обращаю на это особого внимания. Я просто выполняю свою работу. Но теперь я вижу, что они выражают что-то по-настоящему глубокое. И теперь я собираюсь уделять этому гораздо больше внимания. Из-за Шарлотты.
— Спасибо, — говорю я в ее волосы. — Мне нужно было это услышать. — Шарлотта поворачивает ко мне свое прелестное личико, поджимая губы.
 
— Посмотрите на меня, я говорю с мессией медицины.
Выражение моего лица на мгновение становится кислым.
— Я ненавижу это прозвище.
Ее хихиканье согревает меня до самых пят.
— Если бы это было мое прозвище, я бы сделала надписи на футболках. Даже наклейки на бампер!
— Когда-нибудь у тебя будут наклейки получше.
Блядь. Грудь сжимается, слова «Я люблю тебя» пытаются сорваться с моих губ.
Эта девушка возвращает меня к жизни, и это почти так же больно, как и прекрасно.
Может, мне стоит просто сказать ей. Что я прошел бы через ад ради нее. Что я бросил бы медицину и уехал жить в лачугу на другой конец света, если бы она просто смотрела на меня так каждое утро. Но, Боже, это не та граница, которую я должен переступать. Сегодня она впервые написала мне, призналась, что скучает по мне. Я должен быть доволен этим — пока.
— Да, — говорит она, вторя мне. — Когда-нибудь.
То, как она подчеркивает это слово, напоминает мне о безмолвной битве, происходящей между нами. Еще раз, своими словами о развитии медицины, она доказала, насколько она созрела для медицинской сферы. И часть меня хочет встряхнуть ее, потребовать, чтобы она позволила мне способствовать ее образованию. Однако выражение ее лица довольно ловко скрывает чувства. Я пока воздержусь от слов. Может быть, мне и не удастся легко переубедить ее…
Но я могу манипулировать ее телом.
Между нами нет физических барьеров, и я сгораю от желания быть так близко к ней сейчас.
Сейчас.
Потянувшись вперед, я наматываю ее волосы на кулак.
— Почему на тебе все еще трусики?
Это все равно, что наблюдать, как кого-то погружают в воду. За секунду она переходит от игривости к подавленности, ее дыхание прерывается.
— Я.… я…
— Может быть, ты хотела, чтобы я снял их с тебя. — Отпуская ее волосы, я кладу обе руки ей на бедра, обхватываю их один раз, затем грубо стягиваю с нее нижнее белье, подставляя солнцу ее обнаженную киску, оставляя одежду на ее дрожащих коленях. Хотя мой инстинкт подсказывает мне броситься вперед, обхватить ее руками и трахнуть ее рот языком, вместо этого я наклоняюсь вбок и беру ее шампанское, поднося его к ее губам. — Пей, малышка.
Она делает один глоток и отводит глаза, тяжело дыша. Проходит несколько секунд, пока она явно прикидывает что-то в уме. Судя по ее остекленевшему выражению лица, это что-то… новое.
— Этот напиток сделает меня более… сговорчивой, папочка?
Эти слова — эротический удар в живот.
Она намекает, что хочет поиграть в игру. Темную. Извращенную.
Как будто я мог отказать ей в чем-либо, когда она обнажена и сияет на солнце, ее веки отяжелели от возбуждения. Как будто я мог положить этому конец, когда она смотрит на меня серьезными зелеными глазами, ее соски напряглись. Я тоже этого хочу. Я хочу все, что ее возбуждает.
— Почему бы тебе не проглотить все до капли и не позволить мне позаботиться об этом? — Хриплю я, снова поднося стакан к ее губам, наблюдая, как двигается ее горло, когда она глотает жидкость. Затем я ставлю стакан и веду ее к мелкому концу бассейна, направляя вниз по ступенькам.
— Боже, как он нагрелся, — стонет она, скользя вниз, в прозрачно-голубую воду, ее бедра исчезают под поверхностью, за ними следует ее восхитительный зад. Я следую за ней, запоминая ее звуки удовольствия, каждое ее движение. Я чувствую, как одержимость овладевает мной, и мне приходится прилагать физические усилия, чтобы не зарычать, как зверь-собственник. Неужели она не понимает, что мои внутренности разрываются на части каждую секунду, когда я с ней?
Секс — это то, что я могу получить прямо сейчас. Эта игра.
И я, черт возьми, собираюсь сделать так, чтоб он имел вес.
Подплывая к Шарлотте, я направляю ее на глубину, оставаясь на краю бассейна. Ее движения вялые, немного замедленные, преувеличенные. Алкоголь придал ее щекам легкий румянец, скрывающий ее обычный румянец. Чем глубже мы погружаемся, тем больше ей приходится брыкаться, чтобы удержаться на плаву, хотя мои ноги легко достают до дна, благодаря моему росту.