Пиковая дама, приди!
– Помню, папенька… почему спрашиваешь?
– Как тебе нравится – они желают непременно сегодня устраивать спиритический сеанс! Только подумать – сегодня! Я, разумеется, отказался от такой забавы перед самым Рождеством. Считаю, что это уже чересчур…
– Конечно, Павел Сергеевич, грешно это! Как можно! – воскликнула неожиданно для самой себя Аня, поймав на себе вопрошающий взгляд Павла Сергеевича, как бы ожидавший одобрения всех присутствующих, развела руками и затем перекрестилась.
– Папа, я считаю, что ты правильно отказался. Няня говорила, что нельзя это…
– Моя радость, хотя бы ты меня поддержала! А вот остальные моего отказа и не поняли будто. Представь, и сама графиня Данилевская назвала сеанс «глупой сказочкой», вовсе ничего не значащей. Ей хочется развлечений, скучно ей, вообразите только! Один лишь граф и вошёл в моё положение и в отличие от своей супруги осознал всю ситуацию гораздо быстрее. Эта, по её выражению, «сказочка», может слишком дорого обойтись всем участникам постановки на подмостках её салонного театра… – Павел Сергеевич задумчиво посмотрел куда-то в стену напротив, затем перевёл взгляд и снова случайно встретился глазами с горничной. Та тут же закивала, как бы подтверждая его слова. А вот дочь молчала.
– Ты ведь понимаешь, о чём я говорю, Вера?
Вера понимала его, но не полностью. Одно она знала точно – его боязнь за маму, вероятно, уже переходила все рамки его прежнего спокойствия и разума. Пожалуй, даже слишком. Впрочем, Вера также наивно считала, что один взятый на себя не вовремя грех, даже самый на вид пустячный, может повлиять и отяготить разрешение любой жизненной ситуации – и отнюдь не в твою пользу.
Её размышления прервал камердинер, быстрым шагом вошедший в комнату. От этих уверенных и по-страшному спешных шагов Парфёна Вера почувствовала нарастающее гнетущее волнение в душе, которое не предвещало ей ничего хорошего.
На подносе в руках у Парфёна лежал белый лист бумаги, свёрнутый в три раза – Вера так нервничала, что время словно застыло, и она успела сосчитать каждый сгиб бумаги, пока отец разворачивал записку.
– Это от доктора? Мы можем забрать маму домой прямо сейчас? – вскочила Вера.
Павел Сергеевич поднялся с кресла, пытаясь спрятать лицо от дочери. Надо сказать, что любые волнения души этого человека всегда были видны окружающим, о чём он прекрасно знал. Спрятать эмоцию перед надеявшейся на исцеление больной матери дочерью он не смог и сейчас. Его лицо стало мрачным, и от недавней беспечной улыбки не осталось и следа. Оно словно окаменело.
– Парфён, вели запрягать. Едем сейчас же, – обратился он к камердинеру каким-то не своим, «железным» голосом, который никогда раньше никто из прислуги не слышал.
Камердинер многозначительно переглянулся с горничной и быстро вышел из гостиной.
– Вера, я должен с тобой поговорить, – Павел Сергеевич повернулся к дочери и присел перед ней на корточки. Теперь девочка смотрела на отца сверху вниз, и он на миг показался ей таким же маленьким, запуганным существом, как и она сама. Но такого быть не могло, это же папа. Вера испугалась вида его взволнованных глаз. Её мысли тут же наполнились худшими картинами.
Павел Сергеевич сообщил дочери о том, что состояние её матери резко ухудшается, и призвал девочку быть стойкой и почаще молиться – тогда, быть может, «Господь смилостивится над нашей мамой и поможет ей».
Вера и в прежние времена слышала от горничной, что детская молитва – она сильнее всех. А старушка-няня к тому же повторяла ей беспрестанно фразу из Священного Писания: «По вере вашей да будет вам». С тех пор Вера в особенных случаях, относившихся к её родным и близким людям, горячо молилась. И всякий раз это помогало. Лишь за редким исключением, когда у Бога был один-единственный уготованный план для конкретного человека – особая миссия, которая мало кому поначалу кажется понятной. Но с течением времени всё становится на свои места, понимается и Божье предназначение, и Его замысел…
Так с самого раннего детства говорили Вере, и она старалась мириться с теми решениями Всевышнего, с которыми не была согласна. Когда же дело коснулось её дорогой, единственной, горячо любимой мамы – девочка не могла совладать с собой, и её глаза наполнялись крупными слезами, которые из маленьких бусинок мгновенно «надувались» в большие, словно воздушные, шары, а затем будто лопались, устилая собой влажные линии ресниц. Вера стояла посередине комнаты, как оглушённая новостью, и не могла понять того, о чём ей сейчас говорит отец. Наконец она стала улавливать обрывки фраз и слов. Отец просил горничных приглядеть за Верой, пока он будет в отъезде.
Девочка так и стояла, застыв на месте, не двигаясь. Вокруг все забегали. Лишь когда Павел Сергеевич спешно и на ходу надевал свою шубу, проносясь мимо дочери к выходу, та вдруг сказала:
– Я еду тоже!
Все перестали собираться, остановились и посмотрели на растерянную девочку, стоявшую посередине комнаты, как на брошенного котёнка.
– Вера, дорогая, мы ведь уже поговорили с тобой об этом… Это исключено, – вновь присел перед дочерью на корточки отец. Теперь полы его шубы опустились на ковёр. – Послушай, доктор будет против таких визитов… К тому же я не знаю, как скоро предстоит вернуться, а время уже к вечеру – тебе положено соблюдать распорядок дня и готовиться к Рождеству вместе со всеми… Я оставляю тебя за хозяйку.
– Но папа! – прервала Вера. За спиной отца девочка уже заметила ожидающего камердинера с её верхней одеждой в руках. Он прятал хитрые глаза, которые выдавали и его улыбку. Парфён хорошо знал и добродушный характер хозяина дома, и то, что он не сможет отказать дочери в её просьбе.
Взгляд Павла Сергеевича устремился в красные и слегка припухшие глаза дочери, только-только переставшей плакать.
– Вера, не нужно на меня так смотреть, словно… словно я изверг какой! – Павел Сергеевич мотнул головой, сделал короткую паузу, помолчал и выдохнул: – Да что мне с тобой делать… Хочешь ехать?
Девочка закивала, и её лицо словно просветлело от надежды.
– Смотри, Вера, уже стемнело и начинается метель…
Дочь опрометью бросилась в свою комнату и взяла с постели куклу, подаренную ей мамой на пятый день рождения. Вера прижала её к груди, погладив по тёмным волосам, затем вышла в прихожую, где Парфён помог ей надеть утеплённое бархатное пальто с накидкой. Девочка поочерёдно засовывала маленькие кулачки в рукава, перекладывая куклу из одной руки в другую.
Они отправились в путь. Дорога им предстояла не сказать, чтобы очень долгая… однако что-то пошло не так. Павел Сергеевич и Вера сидели в крытом четырёхместном экипаже и глядели по разные стороны. Вскоре задумчивый взгляд девочки опустился на куклу, которую она крепко держала в руках не выпуская, словно бы это сейчас была для неё самая большая драгоценность. На московских улицах было уже темно, городские фонарщики давно выполнили свою работу, и на фоне горящих огоньков вдоль главных улиц Первопрестольной можно было разглядеть хлопья снега, которые не успевали опускаться на щедро заснеженные ещё с конца октября булыжные мостовые, и носимые ветром, они взмывали вновь к небесам, словно просясь обратно ввысь. Поднялся страшный ветер.
Изредка Павел Сергеевич в беспокойстве поглядывал на дочь, в остальном же – они молчали. Лишь однажды и в течение продолжительного времени отец слышал срывающийся с губ дочери быстрый шёпот, обращённый вовсе не к нему. Вслушиваясь в её слова внимательнее, он понял, что дочь беспрестанно молится, трепетно прижимая к груди куклу. Делала она это порой и с закрытыми глазами, давая себе возможность как можно больше сосредоточиться на молитве – чтобы этот «механизм» точно и бесперебойно сработал. Это вместе с тем успокаивало её, в то время как на щеках отца в тускловатом отсвете уличных фонарей желваки бегали, как беспокойные морские волны. Увидев их, девочка вновь закрывала глаза в горячей молитве.
Тем временем метель только усиливалась – и кружила, и мела…